Цена могущества

      По мановению изящной руки огромное зеркало в человеческий рост, одиноко стоявшее в пустом помещении в зареве настенных факелов, зарябило, словно вода, в которую бросили камешек, замелькало огненными бликами и показало едва освещенную комнату в знакомой деревянной избушке, которая не один век служила Моране домом. Там все было по-прежнему. Хотя сколько прошло лет с момента, когда она переступила порог и оказалась навечно заперта в мире мертвых вместе с тем, кого ненавидела и любила одновременно, Морана уже не могла сосчитать. Слишком иначе здесь тянулось время. И пусть она знала, что ее место отныне рядом с повелителем Навьего царства, все же чувствовала себя здесь совсем не на своем месте. И потому вновь и вновь возвращалась к волшебному стеклу, что позволяло смотреть на мир за дверью. На мир, в который ей уже не суждено было никогда вернуться, в котором она и так прожила гораздо дольше положенного. На мир, где ее бремя теперь несла другая.       Эта другая была в избушке не одна. Она сидела, скрестив лодыжки, на полу возле печи, где пугливое пламя облизывало поленья, вырастая то с одной, то с другой стороны, а то обволакивая их полностью и снова прячась в углях. На ней был накинут темный поношенный плащ, голова покрыта глубоким капюшоном, скрывающим лицо. И только выпавший из него локон, словно хвост поседевшей лисицы, не давал усомниться в том, кем была женщина под плащом. Напротив нее, спиной к Моране, сидела еще одна — темноволосая незнакомка в богатом наряде из черной парчи. Женщины держали друг друга за руки, склонив головы к горшку с зельем, стоявшему между ними. Горшка видно не было, но Морана об этом догадалась по зеленоватому пару, что струился вверх и замутнял воздух. Внезапно колдунья подняла голову, отчего капюшон откинулся назад, открыв лицо, и в больших синих глазах отразился почти ужас. Ее гостья вздрогнула, и они отшатнулись друг от друга, расцепив руки.       Все увиденное происходило в тишине, а прочитать мысли по лицу, к сожалению, Морана не могла и потому всерьез встревожилась. С чем был связан визит этой незнакомки к самой Бабе Яге? Кто она такая? И что колдунья в ней углядела, что так потрясло ее? Но теперь Моране не дано было узнать об этом, так как она почувствовала его приближение. Он любил появляться внезапно и заставать ее врасплох. Она же не любила показывать свои слабости, а это проклятое зеркало было главной из них. Отказать себе в возможности хотя бы украдкой видеть внучку, пусть даже будучи лишь безмолвным наблюдателем, Морана не могла и не хотела. Ведь это ее плоть и кровь — дитя, вскормленное и воспитанное с любовью, на которую она только была способна, убереженное ценой собственной жизни и жизни ее дочери. И несмотря на то, что ее внучка была далеко не последней в их роду, произведя на свет множество потомков, это была ее единственная связь с миром живых, надежная и постоянная. Ведь для остальных, не знавших ее лично, Морана со временем становилась не более чем семейной легендой, сказкой, которую рассказывали детям перед сном. Так она думала.       Зеркало, моргнув, вновь отразило прекрасную деву с бледным лицом на фоне чернильных волос, с печальными темными глазами, устремленными туда, где мгновением ранее еще теплился огонь в печи, во всем черном, точно сама Смерть. А позади нее очертился силуэт ее возлюбленного, ее узника и ее пленителя, сначала нечеткий, словно он собирался по каплям из сгущающегося дыма, а затем появился и сам Повелитель.       — Так и знал, что найду тебя здесь, моя драгоценная, — Кощей по привычке подошел сзади, отвел ниспадающие на плечи распущенные волосы назад и, нежно обняв Морану, оставил легкий поцелуй на белой шее, отчего по коже пробежал холодок, а затем достал из-за пазухи голубой цветок бессмертника и воткнул ей в волосы за ухо. Улыбнувшись, с легкой иронией в голосе он поинтересовался. — Ну как, Агния еще не подвела тебя?       Морана вздохнула, прикрыв глаза, и, повернувшись к Кощею, бесстрастно произнесла:       — Она хорошо справляется.       Попытка отстраниться, сделав шаг назад, с треском провалилась, и Морана оказалась сжата в крепких объятьях своего бессмертного возлюбленного. Он прижал ее к себе и, водя по спине ладонями, вперил в нее свой орлиный взгляд. Не прикрывая глаз, Кощей коснулся ее губ своими, и Морану окатила волна жгучего жара, который она тотчас постаралась обуздать, чтобы не выдать себя с потрохами. Казалось, Кощей этой сиюсекундной слабости не заметил, хотя и пытался прочитать ее. Но лицо любимой оставалось неподвижно, глаза смотрели прямо на него, без страха, но и без тепла. Морана научилась за прошедшие годы, будучи постоянно рядом ним, не показывать слишком ярких эмоций — положительных, чтобы не тешить самолюбие Кощея. Скандалы случались, он видел ее гнев и ярость, и даже это доставляло ему странное удовольствие, но такой радости она ему не принесет. Она, все так же не меняясь в лице, приоткрыла уста и ответила на его поцелуй. Как всегда — будто делала ему одолжение.       — По-прежнему холодна как лед, — подтвердил он сам себе, словно отвечая на уже привычный немой вопрос. — Ну ничего, когда-нибудь ты оттаешь. Я заслужу твое прощение и добьюсь тебя. Снова.       Ответом ему была едва уловимая улыбка уголком рта, говорившая о том, что вызов принят, что, впрочем, повторялось из раза в раз. В том, что когда-нибудь сумеет простить Кощея, Морана очень сомневалась, как и в том, что сможет еще долго продержаться, не поддаваясь соблазну упасть к нему в объятья и раствориться в его поцелуях. Это виделось не просто неправильным, а противоестественным. После того, что он сделал, после тысячелетней вражды это было бы равносильно тому, что отказаться от прошлого, забыть о нем, словно ничего и не было. Это означало бы, что она напрасно столько боролась и Кощей победил. Но каждый день он был все ближе и ближе к своей победе, подбирался к ней небольшими шагами. Нежными прикосновениями кончиков пальцев к щеке. Обжигающим дыханием на шее. Низким вкрадчивым голосом, в котором звучали неподдельные сожаление и раскаяние, за которыми угадывались сдерживаемая страсть и хранившаяся веками любовь. Еле слышным шепотом, от которого все тело покрывалось мурашками. Проникновенными речами, в которых не чувствовалось фальши и которым хотелось верить.       А ведь было время, когда им было хорошо вместе, когда они были по-настоящему счастливы — когда Морана находилась в блаженном неведении. Его глаза лучились теплом и светлели при взгляде на нее, а она не видела зла, стоявшего у него за спиной, давившего ему на сердце и оплетающего своими сетями разум. Они предавались любви и загадывали на будущее.       Морана прикрыла глаза и вспомнила момент их первой близости. Она сама подтолкнула его к этому. Соблазнила, не в силах больше ждать его инициативы, грезить о нем ночами, не имея возможности воплотить желаемое в жизнь, и бояться своих желаний.       Чужак в племени и гость под ее кровом, отрабатывающий свое спасение и гостеприимство хозяек любой посильной помощью, тяжелой мужской работой, Кощей был немногословен и угрюм. Он просто делал то, о чем его просили, без жалоб и пререканий, мало показывался на людях и ни с кем не общался по собственной воле, кроме приютившей его семьи. И то лишь ограничивался словами благодарности за сытный ужин да теми немногими вопросами или просьбами, что порой возникали и касались исключительно его труда. В большинстве случаев разговоры с ним заводили мать или бабка Мораны. Он неохотно, а скорее из вежливости, отвечал, однако о своем прошлом не распространялся и вообще о себе не откровенничал. От звука его голоса сердце начинало биться чаще, а внутри все трепетать, а уж если она ощущала на себе его пристальный взгляд, что редко, но бывало, то глаза сами собой опускались в пол, а на щеках выступал предательский румянец. Сама же Морана стеснялась заговорить с ним — кто бы мог подумать, что гордая и смелая красавица, дающая от ворот поворот всем поклонникам, будет робеть перед мужчиной? — и потому старалась показывать свою заботу и благосклонность в действиях, в домашних мелочах вроде бережно залатанной рубахи или поднесенной кружки с прохладной водицей, когда он в перерыве между колкой дров утирал пот со лба.       Однажды Морана отправилась в лес за целебными травами, как всегда в одиночку. И так увлеклась, что не заметила шедшего за ней по пятам соседа. И только когда ветка хрустнула под его ногой, совсем близко, прямо за спиной, она обернулась и встретилась со своим преследователем лицом к лицу. Давеча она высмеяла его при всем честном народе, назвав петухом, когда он хотел за ней приударить, да только больше хвалился сам, чем любезничал с ней. И видимо, обида засела глубоко в душу удальцу и не отпускала, раз он решился отплатить. Морана увидела это по его глазам, стеклянным и налитым кровью. От него разило хмелем. Она не испугалась, лишь отошла на шаг, спрятавшись за березой и спросив буднично, что привело его сюда. Но он, не отвечая, схватил ее за руку, резко дернул, развернув к себе спиной и прислонив к дереву. Щека, прижатая к неровной коре, загорелась царапиной, а бедро под задранной юбкой ощутило на себе влажную ладонь. И вот тогда стало страшно, ведь здесь, в лесу, никто не услышит ее крики. А сил справиться с мужчиной, пускай и пьяным, у нее не хватит. Тогда, будучи еще молодой и неопытной, она не умела использовать свою магию против людей, да и не в ее правилах это было.       — Отпусти меня, — прошипела Морана и попыталась вывернуться, но насильник крепко прижал ее к стволу и уже развязывал тесемки на штанах. Боковым зрением она видела устремленный на нее взор. Он сам не ведал, что творит, потом ведь будет жалеть, подумала она и взмолилась. — Одумайся.       Внезапно взгляд его остановился, а глаза вылупились. Хватка ослабла, а затем он и вовсе отпустил ее. Морана быстро отскочила от него, настороженно наблюдая за тем, что с ним происходило. А он схватился руками за шею, словно в попытке снять удавку. На лбу надулись вены, лицо начало багроветь от усилий и нехватки воздуха. Он задыхался. Позади него, в нескольких шагах, с каменным лицом, плотно сжатыми губами и глазами, мечущими молнии, неподвижно и напряженно стоял Кощей.       — Хватит, отпусти, — тихо произнесла она, впервые посмотрев ему прямо в глаза. И он повиновался. Выдохнул и расслабился. Насильник упал на колени и закашлялся, но дыхание к нему вернулось.       — Нечистик, — хрипло прошептал он, обернувшись и увидев того, к кому обращалась Морана. Весь хмель как ветром сдуло. Тяжело поднялся на ноги и, спотыкаясь, бросился наутек.       Кощей тремя широкими шагами преодолел расстояние между ними и остановился в неприличной близости от Мораны. Она замерла, забыв дышать и не отводя, как обычно, глаза. Взор его был сосредоточен, почти сердит. Костяшками пальцев он позволил себе легко провести по ее саднящей щеке, скользнул глазами по телу сверху вниз и обратно, верно, убедившись, что цела и невредима, и, не сказав ни слова, развернулся и пошел прочь. А она так и осталась стоять истуканом, не смея его окликнуть и не в силах пойти за ним.       Несколько последующих дней Морана избегала встречаться с Кощеем взглядом и пуще прежнего устремляла глаза в пол. Он же вел себя как обычно, будто ничего и не случилось. И она терзалась сомнениями, ведь даже поблагодарить не уразумела. А он как-никак спас ее. Теперь же казалось, что момент уже упущен, что что-то неуловимо ускользает от нее, а как к нему подступиться, Морана не знала. Ночами ее преследовал его образ, пугающий и манящий. Как он смотрел на нее! За нее Кощей был готов убить и убил бы, если бы она не остановила. Но она остановила, и он ждал ее приказа. Прикажи она что-то еще, беспрекословно выполнил бы что угодно, Морана почему-то была в этом уверена. И за всеми этими терзаниями неведомая сила, скрытая в Кощее и до сих пор не являвшаяся ей, как-то отошла на второй план. Она больше думала о его поступке и его мотивах, о том, почему он оказался там так вовремя, о его взгляде и отношении к ней, о своих чувствах к нему, чем о том, что он чуть не лишил человека жизни, даже не прикасаясь к нему, так хладнокровно и умело, будто проделывал такое не впервые.       Как-то раз, когда Морана развешивала постиранную одежду на протянутых за домом между деревьями веревках, она затылком почувствовала на себе тяжелый взгляд и обернулась. Прислонившись к стене и сложив руки на груди, сзади стоял Кощей и задумчиво наблюдал за ней. Ее бросило в жар, и вмиг взмокшие ладони начали комкать ткань рубахи. Внезапно лицо Кощея прояснилось, и он улыбнулся ей. Впервые за все время она увидела его улыбку и не смогла сдержать своей — робкой и застенчивой. Длилось это всего мгновение, но и оно показалось вечностью, прежде чем его прервали. Трехцветная кошка, домашняя любимица, спрыгнула с крыши прямо к ногам Кощея, мимоходом потерлась о него теплым боком, обвивая хвостом, и гордо прошествовала в неизвестном направлении. Кощей взглянул на нее, затем снова на Морану, но уже мельком, а потом, лениво оттолкнувшись от стены, побрел куда-то вдаль от селения и скрылся из виду в ближнем леске.       Морана перевела дух, доделала начатое и поставила опустевшую плетеную корзину на пень рядом с домом — пускай подсохнет на солнышке. А сама, разгладив ладонями свою рубаху и кивнув самой себе, как была босиком побежала вслед за Кощеем. Найти его оказалось нетрудно. Стоило выйти к реке, как она увидела его, сидящего на берегу и кидающего камешки в воду. Поза его была расслаблена, спина немного ссутулена. Она недолго постояла позади него, зарываясь пальцами ног в горячий песок и ожидая, что он обернется. Но он остался сидеть, как сидел. Лишь запустил руку в песок рядом с собой, нашарил плоский камешек и снова швырнул вдоль воды. Камень проскользил по ней, точно по льду, сделав больше скачков, чем можно было вообразить, и лишь тогда утонул, оставив после себя расходящиеся круги. Морана наконец подошла и села рядом с Кощеем. Он все так же смотрел вперед и о чем-то размышлял, жуя во рту душистый колосок. Собравшись с духом, она повернула к нему голову и, стараясь унять волнение и придать своему голосу веселость и непринужденность, предложила:       — Пойдем купаться?       Тогда он перевел на нее взгляд и слегка прищурился, словно ждал ее дальнейших действий. И она, вдруг осмелев, одарила его томным взором, медленно встала и, потянув тесемки на расшитом обережными узорами вороте рубашки, стянула ее через голову, оставшись перед ним в чем мать родила. Не оглядываясь, Морана зашла в воду по грудь и окунулась, на миг полностью скрывшись в ней. Прохлада реки отрезвила. «Что же я делаю?» — подумалось ей. Она вынырнула и провела ладонями ото лба к затылку, убирая с лица мокрые волосы. И только теперь посмела повернуться к берегу, где, к ее удивлению, Кощей уже тоже раздевался. Кинув свою одежду рядом с ее, он, глядя на Морану, направился прямиком к ней. А затем…       А затем наступили самые счастливые дни в ее жизни. Дни, когда их нежные отношения и близость стали нормой, естественным положением вещей для каждого из них. А потом перестали быть секретом и для окружающих, которые наверняка за их спиной обсуждали и осуждали их, но в лицо ничего не говорили, ведь Кощея недолюбливали и боялись еще больше, чем саму Морану и ее родственниц. Вокруг Мораны больше не вились ухажеры, достойные и не очень, потому как связываться с ее женихом никто не хотел — после истории в лесу про него ходили разные нехорошие слухи, хотя и до нее он нередко был предметом праздных разговоров. Морана не слушала их. Лишь слово «жених» немного задевало, точнее то, что о свадьбе речь у них с Кощеем ни разу не заходила.       Как-то ночью, лежа в обнимку в постели, которая по праву стала их общей, после долгого молчания Кощей вдруг тихо произнес:       — Хочу, чтоб ты была моей.       Морана усмехнулась, мол, глупенький.       — Я и так твоя.       — Надо провести обряд, — все так же серьезно сказал он, и, казалось, это даже не подлежало обсуждению. Да и нечего было обсуждать. Морана ждала этого чуть ли не с первой их встречи. Ее глаза засияли, и она крепче обняла Кощея, уткнувшись носом ему в шею и щекоча своим радостным смехом. Если бы она только знала, чем обернутся для нее эти слова и вся их связь*.       Открыв глаза, Морана увидела задумчиво-мечтательное выражение на лице Кощея, который, опомнившись, словно ощетинился и, отпустив ее, молча покинул залу. Похоже, вместе с ней, мыслями в далекое прошлое отправился и он.