Цена могущества

      Серая густая шерсть встала дыбом, когда он увидел, что Елена действительно собралась это сделать — отправиться аж в Навье царство, чтобы впервые в жизни встретиться со своими родителями. Волк увидел в ее глазах какую-то отчаянную, непоколебимую решимость и преградил ей путь. «Не ходи одна, — мысленно умолял он, –возьми меня с собой». Но хозяйка наклонилась к нему, обняла за могучую шею и прижала к себе, а потом, взяв морду в руки, всмотрелась в желтые глаза и прошептала:       — Нет, ты не пойдешь, — Елена слегка поморщилась, видимо, сдерживаясь от непрошеных слез, и добавила: — Потерпи еще немного. Скоро ты освободишься…       От этого сделалось дурно и ком подкатил к горлу. Волк клацнул зубами и упрямо мотнул головой, высвобождаясь из ее объятий и отходя в сторону от двери, в которую она вот-вот должна была выйти.       Баба Яга назвала Елене имена ее родителей. Более того, она знала их лично. И сама была удивлена и испугана не меньше Елены таким поворотом событий. Повелитель Нави и родная бабка, ее предшественница на посту пограничного стража, а ныне?.. Старая ведьма и сама не знала, кем теперь являлась Морана, но уподобляла ее божеству, что служит противовесом самому Кощею, сдерживает его мертвое воинство и хранит порядок в его владениях. Оказавшись по иронии судьбы племянницей Елены, хоть и с разницей в возрасте в целую тысячу лет, нынешняя Баба Яга, при рождении нареченная Агнией, на собственном опыте поведала ей, что прогулка в Навье царство — совсем не увеселительное занятие и, как правило, имеет лишь одно направление. Но, учитывая ситуацию с таким неожиданным родством, отговаривать от затеи не стала, предупредив лишь, что все имеет цену и за возвращение, возможно, тоже нужно будет платить. Потому от готовности идти на жертвы может зависеть путь назад.       Волку хотелось выть, жалобно и надрывно, но он молча, исподлобья глядел на хозяйку. Слова Елены, в свете рассказа Бабы Яги, звучали как прощание. А прощаться он не хотел. Ему еще нужно было многое сказать ей. Но она, видимо, не желала слушать. Сейчас ее занимало совсем другое, и винить ее в этом было нельзя. К этому моменту она шла всю свою жизнь. Елена уже взялась за ручку двери, но в последний момент остановилась и обернулась к ведьме.       — Почему я нашла тебя только сейчас? — спросила она. — Ты — сколько? — тридцать лет уже как заняла ее место. Но ни разу не откликнулась на мой зов.       Агния пожала плечами.       — Наученная горьким опытом своей матери, я не хотела, чтобы меня нашли. Тебе повезло. Волк, — она мельком окинула его странным взглядом, — услышал то, что не предназначалось для чужих ушей. Но разве ребенок виноват в этом?       — А зеркало? — уточнила свой вопрос Елена.       Баба Яга с недоумением посмотрела на нее, а затем на ее лице отразилось понимание.       — Зеркало? — медленно повторила она. — Да, было одно такое. Но я никогда им не пользовалась. Морана забрала его с собой. Так что, выходит, оно пребывало под заклятьем, и, боюсь, твой зов оставался неуслышанным, улетая в пустоту. — Ведьма кивнула на волка: — Скажи спасибо своему зверю.       Елена поблагодарила Агнию и, бросив последний, короткий взгляд на волка, вышла за порог избушки, а вскоре скрылась во тьме. Спустя некоторое время снаружи раздался низкий и долгий звук рога, а затем все стихло. Избушка вернулась в мир живых.       Волк, поджав уши, улегся у порога и не собирался двигаться с места до возвращения Елены. Создавшуюся тишину разрезал голос ведьмы, обращенный к нему:       — Вернется к тебе твоя Елена, — произнесла она. Зверь не пошевелился. — Я знаю, что ты переживаешь, Серый… Или как там тебя на самом деле звать? За Кощея не ручаюсь, но думаю, что Морана не допустит, чтобы ее дочь осталась там, и найдет способ вернуть ее…       Агния что-то еще говорила, спокойно рассуждала и объясняла свое мнение, глядя куда-то сквозь дверь, минуя его взглядом. И, если бы волк внимательно слушал, то услышал бы в ее голосе не просто попытку успокоить, за которую можно было принять ее слова, а реальную уверенность в возвращении Елены, несмотря на то, о чем ведьма предостерегала ее перед уходом. Но он зацепился за другие слова: «Или как там тебя на самом деле звать?». Сердце вдруг часто заколотилось, и в памяти всплыло имя, которое он не слышал уже четыреста лет, его имя — Перко. Волк поднял голову и пристально уставился на нее. «Ты знаешь?». Баба Яга посмотрела на него и улыбнулась.       — Я вижу, — ответила она на немой вопрос. — Глаза у тебя хоть и желтые, но совсем не звериные.       Перко медленно поднялся и на вмиг обмякших, неподчиняющихся из-за волнения лапах, пошатываясь, подошел к ведьме. Она протянула руку к его гриве и потрепала по ней, провела по косам, коснулась амулетов, усмехнувшись при виде волчьей лапы, и спросила:       — И давно она тебя неволит?       Волк наклонил голову набок, думая о сроке своей службы и не отрывая взора от проницательной ведьмы. Первой, кто за все это время увидел в нем человека, кроме самой Елены. И его матери.       Когда Перко, впервые перевоплотившись в волка, остался наедине с одиннадцатью обезглавленными трупами возле своей землянки, он еще долго не мог прийти в себя. Елены уж и след простыл, а он стоял и не мог сдвинуться с места. Новое тело ломало дикой болью, привычные запахи стали ощущаться острее и вихрем ворвались через нос в голову, а кровь, пропитавшая всю землю вокруг, и вовсе дурманила разум, заставляя волка истекать голодной слюной. И все, что он мог, это пронзительно выть, задрав кверху голову. Наконец Перко взял себя в руки, если к нему еще было применимо это выражение, и, вытащив из землянки большое шерстяное покрывало, то самое, которым они с Еленой еще недавно вместе укрывались, нежась в постели, начал скидывать на него все валяющиеся там головы. Делал он это с большой неохотой, все внутри противилось, но не подчиниться приказу он не мог. Теперь его с Еленой связывали наложенные ею чары. Затем кое-как собрал концы покрывала вместе — обходиться без помощи рук, в чужом, зверином теле, было крайне сложно — и в зубах потащил свою кровавую ношу к стенам родного города.       Спасся он тогда чудом.       Осторожно подойдя с той стороны, где на стене не было дозорных, волк крался как можно ближе к ней, почти прислоняясь и пригибаясь, чтобы остаться незамеченным. Ему удалось добраться до ворот и проскользнуть внутрь, прежде чем в него устремилась первая стрела и стража забила тревогу. И тогда Перко изо всех сил рванул туда, где мог найти князя. Люди на улице с криками и визгом разбегались прочь от дикого зверя, со всех сторон за ним гнались стражники с топорами и мечами, вслед ему со свистом летели стрелы. Сам же он оставлял за собой след из вываливающихся из истертого до дыр в дальней дороге покрывала голов. А потом внезапно наткнулся на того, кому предназначался сей дар. Перед Перко вырос сам князь. Глядя на него волчьими глазами, он оскалился и зарычал, выпустив из пасти тряпку. Головы с искаженными от боли и страха лицами покатились к ногам князя, и тот в ужасе отпрыгнул назад. Но сей же час схватился за меч и кинулся на зверя. И все закрутилось и завертелось. Преследователи догнали и окружили его, готовые разрубить на куски. На него отовсюду посыпались удары, он только и успевал уворачиваться и огрызаться. И потому Перко выбрал единственный путь — сцепился со своим главным врагом не на жизнь, а на смерть, и от ярости разорвал его на части. Это немного остудило пыл нападавших. И пока они на мгновение застыли от ужаса, глядя на кровавое месиво, оставшееся от их вождя, волк перепрыгнул через их неровный строй и понесся прочь оттуда. Навсегда.       Разумеется, никто из толпы напуганных зевак не узнал его. Никто даже и не вспомнил о Перко в развернувшейся бойне. Никто, кроме его матери. Он мимоходом выхватил ее напряженное, встревоженное родное лицо из множества незнакомых лиц. Она держала руку на груди, сжимая в ней какой-то кулон, висевший на цепочке у нее на шее, и ее губы что-то беззвучно шептали. Конечно, она узнала обереги, что сама заказывала у кузнеца для сына. И, видя, в какую беду он попал, молила богов о его спасении. С тех пор Перко больше никогда с ней не встречался и даже не имел возможности попрощаться. Только этот взгляд и стал для них прощанием. А Елена, прекрасно зная о его истинной сущности, ни разу за четыреста лет не назвала его по имени и не говорила с ним о случившемся, хоть и была нежна и доверяла ему все. А что оставалось ему? Только безмолвно смотреть на нее. Порой ему казалось, что он теряет себя, полностью становясь тем, в кого она его превратила. Ручным волком, охранником и слугой.       В глазах Агнии мелькнуло удивление, но она сдержала возглас «Ого!», лишь слегка приоткрыв рот. И снова вернула своему лицу умиротворенное выражение.       — Чем же ты так провинился? — последовал больной вопрос.       Волк опустил голову, пряча глаза и невольно приняв виноватый вид.       — Вина и виновность — разные вещи, Серый. Разве можно назвать предательством случайно сложившиеся обстоятельства, без злого умысла с твоей стороны?       Что ведьма видела в его глазах, Перко не знал, но казалось, что она цепляла из его сумбурных воспоминаний самую суть. Так же, как и Елене, ей не нужно было, чтобы он отвечал. Ответы сами выходили наружу и читались ею, словно были написаны у него на лбу, она чувствовала их в его дыхании и движениях. Агния наклонилась к волку и снова задала горький вопрос, бьющий в цель:       — А вы хоть обсуждали это?       Перко поднял на нее печальные желтые глаза. Столько дров наломать за четыре сотни лет, столько всего пережить вместе и не иметь возможности толком поговорить. Или не использовать ее.       Однажды, спустя почти двадцать лет после обращения Перко в волка, к Елене прилетели голуби с тревожной вестью. История повторялась. Ее снова разыскивали для мести. На сей раз то был повзрослевший сын растерзанного волком князя. После многолетней внутренней вражды, которая началась почти сразу после его гибели, сын занял-таки место отца, и единственным его желанием было отмщение за родителя, а первым княжеским приказом — найти виновницу и убить. Елена снова, как и в тот раз, махнула рукой, мол, кто меня здесь найдет? Мой дом — моя крепость. Но наученные горьким опытом феи рассудили иначе. Их высшей целью было благополучие госпожи, и ради ее достижения они использовали любые средства. Маленькие злобные существа явились в город под покровом ночи, когда новоявленный князь собирал свою дружину и давал указания, и спалили его дотла, со всеми его жителями. Лишь одна из фей не стала в этом участвовать, пытаясь отговорить своих товарок, но была посажена под замок, чтобы не мешала осуществить задуманное. Когда она освободилась, то первым делом полетела к Елене и во всем созналась. Но, к сожалению, было уже поздно. Перко узнал обо всем последним. От Елены. Она подозвала его к себе, и он сразу почувствовал неладное. Она была натянута как струна и боялась посмотреть ему в глаза. А затем поднесла к нему волшебное зеркало и показала догорающее пепелище, в котором он узнал город, где доживала свои последние годы его мать.       Перко отчаянно завыл и, оттолкнув протянувшую к нему руку Елену, выпрыгнул в окно. Разбираться в причинах и искать виновных не было ни времени, ни желания. Он несся сломя голову, не зная зачем, но какое-что внутреннее чутье, сродни долгу, гнало его вперед и вперед. Когда он добрался до города, его встретило уже черное обугленное пожарище, от домов и прочих строений остались лишь кучи обрушенных покореженных досок и бревен. Местами еще робко вспыхивали огни. Перко с трудом отыскал среди завалов материн дом. Но разгребать их не решился. Живых вокруг не было. Это он чуял.       Он снова затянул душераздирающую волчью песнь, которая была наполнена болью и страданиями, выпавшими на его несчастную долю. И лесные собратья ответили ему со всех концов леса. Возвращаться к той, кто погубила его и так не самую благополучную жизнь, Перко больше не желал. Хоть тяга к ней никуда не пропадала. Он добрел до своей старой землянки, и при виде нее ему стало совсем тошно. Годы запустения не пощадили ее. Она покосилась, крыша просела и частично провалилась. Сверху и вокруг нее намело земли, и она со всех сторон поросла травой, почти совсем слившись с холмом, в котором была вырыта, а из земли перед ним торчали старые обглоданные кости. Природа забирала свое. Но лаз внутрь еще оставался. Туда-то волк и пробрался и, свернувшись клубком, проспал там всю ночь.       Наутро он решил покинуть этот край и убежать как можно дальше от Елены. Перко знал, что скрыться так, чтобы она не нашла его, ему не удастся. Будучи ее творением, он был привязан к ней. И все же он злился и видеть ее не хотел. Перко долго скитался по миру без цели, рыскал по лесам да чащам. И снова нигде не находил покоя, везде чувствуя себя чужаком. Среди волков он жить не мог, все-таки внутри он оставался человеком. Хотя звери даже побаивались огромного собрата и принимали за вожака. Среди людей он отвык жить, еще будучи человеком. И кем он являлся теперь, без единой родной души в целом мире и без госпожи, что повелевала им, Перко не представлял. Но она, как ни странно, не искала его. А может, наоборот, знала обо всех его мытарствах и просто ждала, когда он вернется сам. Как всегда делал раньше. Так прошло два года. Два долгих года. А он не мог найти смысла своего теперешнего существования. Его одолели тоска и уныние. К тому же, Перко невыносимо скучал по Елене. Несмотря ни на что. Его по-прежнему непреодолимо тянуло к ней, вне зависимости от расстояния, что их разделяло. И тогда он скрепя сердце решил вернуться туда, где ему всегда было тепло и сытно, где с ним разговаривали, пусть даже как с домашним питомцем, где у него всегда была цель.       В тереме Елены даже по ночам не было абсолютно темно. Ее феи, которых волк с самого начала недолюбливал, заботились о том, чтобы очаг никогда не гас, и расставляли кое-где свечи. Такой неяркий свет создавал уют. Он вошел внутрь, было тихо. На удивление, не было слышно никакой возни крылатых нянек. Но в одном из темных углов сверкнула пара маленьких красных глаз. Шерсть встала дыбом, но волк прошел мимо, лишь слегка зарычав. Поднялся наверх, в покои Елены. Она спала на боку поверх одеяла, согнув ноги в коленях, и из-под тонкой белой сорочки выглядывали лишь пальчики. Волк подошел к кровати, уселся рядом, напротив Елены и положил голову на постель. Елена открыла сонные глаза и некоторое время смотрела перед собой на волчью морду. Потом так же сонно улыбнулась и протянула руку, чтобы погладить его. А коснувшись настоящей шерсти и влажного носа, распахнула глаза и подскочила на месте, издав удивленный возглас. Она прикрыла ладонью раскрытый рот и мгновение сидела неподвижно, а затем бросилась крепко обнимать волка за шею, как будто только этого и ждала. Или, наоборот, уже не ждала и отчаялась.       — Ты здесь, — шептала она.       А он не знал, как реагировать. Только с наслаждением вдыхал ее аромат, по которому тоже успел соскучиться. Елена оторвалась от него, по привычке взяв его морду в свои ладони, заглянула в глаза и назвала его по имени. Все-таки однажды она это сделала!       — Перко, ты мне нужен, — тихо, но отчетливо произнесла Елена.       Перко не успел подумать о том, что она хотела этим сказать, потому что тело вдруг заломало так, как никогда прежде. Точнее, такую боль он испытывал лишь единожды… И тут его осенило. Он посмотрел вниз на свои лапы и увидел две руки, которыми он опирался о пол, сидя на коленях. Голова закружилась. Но он все равно попытался встать на ноги. Собственных ног он не чувствовал уже очень давно и пошатнулся, привыкший передвигаться по-звериному. Встревоженная Елена, глядящая на него во все глаза, спрыгнула с кровати и заботливо подставила ему плечо. Но Перко, вдруг ощутивший лютую злость, что не находила выхода вот уже много времени, оттолкнул ее к стене и тут же сдавил ее горло рукой, отчего она схватилась за его предплечье. Перко внутри просто кипел, и ему стало трудно дышать. Он хотел накричать на нее, но не находил нужных слов. Язык после двадцатилетнего молчания заплетался, и он с трудом выдавил из себя:       — Моя мать… была там…       Елена почти обиженно смотрела на него, а глаза ее наполнялись слезами.       — Мне жаль, но я ее не убивала, — прохрипела она.       — Может, не своими руками, но ты в ответе за это, — обвинил Перко и сам скривился оттого, что ситуация показалась ему до боли знакомой. Он отпустил ее.       — Тех, кто был в ответе, я давно наказала, — вспыхнула Елена, приняв оборонительную позицию. — Я прогнала их, а ты знаешь, что они без меня ослабнут и сгинут.       Не зря он не любил этих злобных фей. И зачем она только их держала при себе?       — А кого же я тогда видел в горнице? — фыркнул он.       — Она осталась одна! Невиновная! — Елена смотрела на него теперь словно соколица, готовая броситься на того, кто угрожает ее птенцу.       Перко отвернул от нее лицо. На душе стало премерзко. Он и сам не знал уже, чего хотел добиться. Но вдруг ощутил удар ладоней по груди, который, казалось, обжег кожу. Он снова посмотрел на Елену. Глаза ее полыхали, а в голосе теперь тоже звенело обвинение.       — У меня никого, кроме нее, нет! И ты бросил меня!       Удары сердца от этих слов зачастили. Захотелось сжать ее в объятьях. Но снова вернулась злость.       — Бросил? — развел он руками и язвительно спросил: — Да куда ж от тебя денешься-то?       Некоторое время они сверлили друг друга взглядами, словно это был смертный бой. Но Перко не выдержал и сделал то, что требовали его тело и душа. Шагнул к Елене и прижал ее к себе, а она с готовностью обвила его шею руками и набросилась на него с жадным поцелуем. Два года разлуки — долгий срок. Но они не виделись в разы дольше. Потому и встреча вышла жаркой. Всю ночь они не могли насытиться друг другом. Они то нежно прижимались друг к другу, покрывая поцелуями, то катались по постели, словно схватившиеся враги. Когда под утро они успокоились и Перко, утомленный не только после бурной ночи, но и дальней дороги, задремал, Елена тихонько прошептала ему на ухо:       — Как жаль, что утром ты и не вспомнишь об этом. И снова станешь волком.       Но Перко уже завладел сон, и среагировать на эти слова он был не в состоянии. А проснувшись, он действительно оказался волком, что лежал на своем привычном месте в углу комнаты. И он не помнил, как там очутился. Елена спала на кровати одна, простыни были смяты. Прикрыта она была лишь наполовину, и было очевидно, что она обнажена (хотя привычки спать нагишом не имела). И Перко знал почему. Он ничего не забыл, хоть она и обещала. Грустно вздохнув, он положил голову с прижатыми к ней ушами на лапы.       Елена казалась искренней, всегда. И эта ночь не была исключением. Но внутри у Перко было скверное ощущение, что его просто использовали. Елена вела себя как обычно, никак не подавая вида, что провела ночь в его объятьях, а может, и впрямь думала, что он ничего не помнит. Но по какой-то причине он помнил. И корил себя за то, что поддался порыву, а не поговорил с ней в более спокойной обстановке. Как и тогда, когда отправился за советом к матери, вместо того, чтобы остаться и обсудить все с Еленой. Чем и навлек на нее беду. Получалось, Перко сам был виноват во всем, что с ним случилось. И все равно он не мог не думать об этой ночи с нежностью. Вспоминать эти чудесные моменты — все, что ему оставалось. А вот на протяжении какого еще времени — он не представлял. Но больше такого не повторялось. Похоже, у Елены просто был срыв. По крайней мере, других подобных случаев Перко не запомнил.       Баба Яга покачала головой, и Перко понял, что снова раскрыл перед ней свой разум и она все прочитала сама.       — Ты мясо в каком виде предпочитаешь? — вдруг спросила она и поднялась со своего места. Перко в недоумении уставился на нее, а в животе у него громко заурчало. Она что, желание его опередила? Ведьма усмехнулась и уточнила: — Сырое?       Она поставила перед ним миску с водой и вторую с целой ощипанной курицей. И откуда только взяла?       — Поешь, а то неизвестно сколько придется ждать.       Слова эти Перко совсем не понравились, но от предложенной еды он отказываться не стал. Наелся досыта и выпил почти всю воду. И то ли он так утомился за последние сутки, то ли ведьма что-то подсыпала ему в миски, но его начало неумолимо клонить в сон. И спустя некоторое время он уже похрапывал на деревянном полу, забывшись глубоким сном. Сколько прошло времени, Перко не знал, но очнулся он от того, что пол под ним задрожал и пошел ходуном, заскрипели доски, из которых была сложена избушка, засвистел ветер, хлопая ставнями, и грохнула дверь, чуть не сорвавшись с петель. Он резко поднял голову, навострив уши. И подскочил, увидев, как из открытой Бабой Ягой двери внутрь ввалилась прислонившаяся к ней спиной Елена. Она была без сознания, бледная и холодная, словно мертвец, и едва дышала, но все-таки была жива.       Ведьма втащила ее внутрь, чтобы закрыть дверь и вернуть избушку в нормальное положение. Перко по-волчьи сновал из стороны в сторону, поскуливая и то обеспокоенно глядя на Елену, то поднимая на Агнию жалобный взор, в котором так и читалось: «Ну сделай что-нибудь!». Но Баба Яга, словно игнорируя его, неторопливо пошла к одному из шкафов, достала оттуда небольшую прозрачную бутыль с темной жидкостью, откупорила, и из нее резко пахнуло какой-то забористой дрянью. Она плеснула ее себе на пальцы, потерла ими виски Елены, а затем смазала ей под носом. Елена, тут же сморщив носик и чихнув, начала приходить в себя и открыла глаза.       Агния помогла ей подняться и, усадив на лавку, поставила перед ней кружку с ягодной настойкой на травах, крепкой, но ароматной. Елена с трудом выпила, и к ней стал возвращаться здоровый румянец. Перко все это время сидел рядом, не сводя с нее глаз, но она пока почему-то избегала его взгляда.       — Ну, и как прошла семейная встреча? — прервала неловкое молчание Агния, усмехнувшись и с деланым равнодушием задав свой вопрос. Но, определенно, личный интерес, который она пыталась скрыть, у нее был. Пожалуй, ее волновала Морана, которую она не видела почти с тех самых пор, как заступила на свой пост стража.       Елена подняла на нее тяжелый взгляд и без улыбки изрекла:       — Все просто прыгали от счастья.       — А чего ты ждала? — почти разочарованно хмыкнула Агния. — У вас очень… необычная ситуация.       — Моя родная мать пыталась скрыть меня от моего же отца, потому что он чудовище. Наградила меня наследием предков и бросила на произвол судьбы, вместо того чтобы оставить при себе и всему научить, все рассказать, любить, — голос Елены начал дрожать. — Мы бы защитили друг друга… Я бы не была так одинока…       И тут ее накрыло. Она всхлипнула, опустила лицо в ладони и зарыдала.       — Моя жизнь — сплошной обман! Я была близка к нужным мне ответам с самого начала! Но все равно тысячу лет потратила на то, чтобы найти их. И что теперь? Что дало мне это знание? Понимание никчемности моей жизни и ненужности бессмертия и могущества? Я не просила всего этого. Оно свалилось на меня как снег на голову, и я не видела иного выхода, кроме как искать причины и смысл. А смысла нет! Просто кто-то допустил ошибку, принял неправильное решение, был слаб, натворил такого, что и за целую вечность не разгрести!       Она заливалась слезами, плечи ее дрожали, но Агния не стремилась ее утешить, только смотрела словно сквозь нее, о чем-то задумавшись и, наверное, пытаясь унять неудовлетворенное любопытство. Но она была достаточно умна и тактична, чтобы не удариться в подробные расспросы о том, что по сути было не совсем ее делом. И тогда Перко подошел ближе и осторожно лизнул Елене тыльную сторону ладони.       — Что теперь? — наконец переспросила ведьма. — Посмотри вокруг себя. Ты не одна.       Елена убрала от лица руки и подняла на нее красные от слез глаза, вытерла влажные щеки и перевела взгляд на волка, отчего сердце у него защемило.       — Долго ты его еще неволить будешь? — с укором поинтересовалась Агния и, оставив их наедине, вышла во двор, где затем послышались приглушенные голоса ее и супруга.       Елена вздохнула, прикрыла глаза и, верно, собравшись с духом, наконец произнесла:       — Ты свободен, Перко.       И снова его пронзила нестерпимая боль. Спустя почти четыреста лет тело вернулось к своей естественной форме. Голова закружилась, как и в прошлый раз, который он не должен был помнить. И, стоя на коленях, он теперь не спешил подниматься на ноги. Одной рукой он оперся об лавку, другую опрометчиво положил Елене на бедро, отчего она вздрогнула и открыла глаза. Они долго смотрели друг на друга. Молча. А затем Елена промолвила:       — Прости меня. За все, что я с тобой сотворила, — и слова полились из нее сплошным потоком, который сдерживался долгое время. — За то, что так жестоко наказала тебя, неповинного. За то, что, обуреваемая обидой и гневом, не дала тебе объясниться и, даже поняв свою ошибку, не решилась исправить ее. За то, что ни разу не говорила с тобой, как с человеком. А ведь мне было это так нужно. За то, что не хотела слушать тебя, а ведь, я знаю, тебе тоже было что мне сказать. За то, что не доглядела за своими феями и допустила тот ужас, что они совершили. За то…       Перко приложил палец к ее губам. Этого было достаточно. Каждое ее слово и так разрывало его сердце в клочья.       — Я простил, — прошептал он. Пусть обсудить все с Еленой он не имел возможности, но времени, чтобы самому все обдумать, у него было слишком много. И Перко пришел к выводу, что эту женщину он любит больше, чем ненавидит. Он решил, что лучше еще тысячу лет пробудет рядом с ней в обличье волка, чем снова вынесет разлуку с ней. И потому прощение пришло само собой, постепенно, отчасти благодаря той ночи, которую должен был забыть.       — Тогда я больше не держу тебя. Ты свободен, — повторила Елена, отведя глаза в сторону.       Перко горько усмехнулся. Ну ведь не глупая, но до чего упрямая баба!       — Куда же мне идти? — спросил он с укором. — У меня никого нет, кроме тебя. И ты же еще потом предъявишь мне, что я тебя бросил.       В глазах Елены промелькнуло удивление и даже испуг. И вправду, похоже, не подозревала, что он не забыл ту ночь. Он искренне рассмеялся, а затем твердо сказал:       — Я, пожалуй, останусь тебе служить, Елена Кощеевна. Если позволишь.       — Я больше не хочу, чтобы ты мне служил, — эти слова так легко слетели с ее уст, что Перко даже испугался, что она его прогонит, как неугодных ей фей. Ведь теперь их ничего не связывало. Чары рассеяны. Цель достигнута. Но она развеяла его сомнения. — Я просто хочу, чтоб ты остался со мной.       И Елена прислонилась к его лбу своим, как часто делала это, когда он был волком. А он, с облегчением вздохнув, нежно обнял ее за затылок.       — Я останусь, — вторил ей он.       — И неважно, сколько мне отмерено, — продолжила она, — шестьдесят лет, тридцать или даже десять, я хочу провести их с тобой.       Перко немного отстранился, с недоумением глядя на нее.       — О чем ты говоришь?       — Я променяла свое бессмертие на то, чтобы вернуться к тебе, — Елена пристально вгляделась в его глаза. — Ведь я не могу вечно держать тебя при себе волком. Это очень мучительно — знать, что ты рядом, но не иметь возможности быть твоей. А теперь мы равны.       До Перко начал доходить смысл всех сказанных ею слов. Поиск родителей очень долго был целью ее жизни и в конце концов превратился в навязчивую идею, избавиться от которой было невозможно. Он понимал, что Елена не успокоится, пока не узнает всю правду, так тщательно от нее скрытую. И она тоже это понимала. А еще понимала, что не хочет отпускать от себя единственного человека, в котором почувствовала родственную душу. И то, что сначала оказалось результатом эмоционального порыва, потом превратилось в способ удержать его рядом с собой и продлить ему жизнь. До тех пор, пока она, расправившись со своими делами, не сможет уделить ему должного внимания. Это было, конечно, эгоистично с ее стороны. И Перко было немного обидно. Но это же доказывало, как много он значил для нее. Тут же вспомнились ее давние слова, показавшиеся тогда высокомерными и превратно понятые им: «Не ровня ты мне». В свете произошедших событий они теперь звучали несколько иначе. Привязываться к человеку, который останется лишь коротким воспоминанием на фоне вечной жизни, было тяжело. Но она совершила такую ошибку, и им обоим пришлось за нее расплачиваться. Но если все трудности, беды и недоразумения, которые постоянно сопровождали их судьбы, привели их к этому самому моменту, то оно, несомненно, того стоило.       Перко покрепче обнял Елену, прижал к себе и пообещал:       — Ты ни на миг не пожалеешь о своем решении, — почувствовав, как ее руки сомкнулись у него за спиной, он поцеловал ее в макушку. — Больше я тебя не подведу.       В этот момент в избушку вернулась Агния с супругом.       — Ну что, наворковались, голубки? — усмехнулась ведьма и, одобрительно взглянув на представшую ее взору картину, ответила на свой вопрос: — Вижу, что да.       Перко и Елена поспешно поднялись со своего места.       — Ну, не будем больше вас задерживать, — сказал Перко за них обоих, так как чувствовал растерянность и усталость Елены. — Мы благодарны вам за помощь и гостеприимство.       И он, приобняв ее за талию, направился к выходу.       — Постойте, — окликнула их Агния.       Они повернулись к ней, и, подойдя ближе, ведьма по-родственному взяла Елену за руки.       — Елена, — обратилась она, — что бы ты ни думала о Моране…       — Она все делала из лучших побуждений и в глубине души не забывала и не переставала любить меня, конечно, — торопливо и немного брезгливо закончила за нее Елена, отводя все еще заплаканные глаза, но отстраняться и не подумала.       Перко с сожалением вздохнул. Агния — тоже, словно сетуя о неверно подобранных словах.       — Я думаю, так все и было, но я не это хотела сказать, — поймав взгляд Елены, она сильнее сжала ее ладони в своих. — Мы ведь не чужие люди. Как бы там ни было, мы — семья.       Елена горько усмехнулась.       — У тебя есть прекрасная большая семья. К чему тебе еще седьмая вода на киселе?       — Не умаляй свое значение, — улыбнулась Агния. — Я не настаиваю. Просто знай, что я есть.       — Спасибо, — еле слышно выдавила из себя Елена.       Перко тоже благодарно кивнул на прощание и вывел ее наружу.