u never cared

— А теперь давай серьёзно, — пьяноватая Соджон указывает прямиком на Ханёна. Это её праздник, так что спрашивать она имеет право, что ей только заблагорассудится. Шумно. Играет музыка. Эрик смеётся так, что расплёскивает пунш, в который подлили водку. Кто-то возмущённо кричит, чтоб он был осторожней. — Мы учимся вместе не первый год, — она заходит издалека. По всему дому развешаны украшения. Близится Рождество. — Но ты никогда не говорил, кто для тебя из нас самый близкий, — огоньки делают атмосферу ещё более праздничной. — Самый близкий? — Ханён задумывается на секунду буквально, а потом губы расплываются в улыбке и: — Сону, конечно же. Соджон тушуется и переглядывается с подружками. Сону расслабленно смотрит на Ханёна, который делает глоток. Они сидят на диване. Девчонки — на мягком ковре играют в какую-то настольную игру. — Нет, ну… Я имела в виду из девочек, — как-то неуверенно. — У меня есть Сону. Зачем мне ещё кто-то? — И ты мог бы его поцеловать? — хмурится другая, спрашивая напрямую. — Поцеловать? — Ханён переспрашивает. Сону только криво усмехается в свой стакан. Эрик растягивается по спинке дивана, возникая словно из неоткуда. — Поцеловать? Ханён? Сону? Соми, не знал, что тебе нравятся такого рода вещи, — он снова громко смеётся, а одноклассница возмущённо запускает в него лежавшей рядом с ней подушкой. Попадает в Сону. Липкий пунш оказывается на футболке, и он вздрагивает, а Ханён тут же оттягивает мокрое от кожи, подаваясь ближе к нему. — Всё нормально? — спрашивает. — Да, просто, — Сону ставит полупустой стаканчик на край журнального столика, заставляя руку Ханёна соскользнуть на его бедро. — Чёрт, совсем новая футболка же. Где-то на фоне Эрик что-то орёт про омелу. — Прости, я не хотела, — Соми стыдно. — Ладно, бывает, — отмахивается Сону. — Надо просто замочить до того, как высохнет. — Я одолжу тебе рубашку, — потому что у Ханёна под ней водолазка. Они уже собираются отправиться в ванную, когда над ними возникает хитро улыбающийся Хёнджун. Эрик не отстаёт. Колокольчик на искусственной омеле мелодично позвякивает, когда Хёнджун вытягивает руку прямо над их головами. Ханён замирает с приоткрытым ртом. Сону смотрит на омелу неуверенно. Чувствует, как сердце пропускает удар. — Это не честно, — отмахивается Ханён, хватая Сону за руки и намереваясь вместе с ним отправиться на второй этаж. — Ну уж нет, — Эрик действительно протестует. — Не хотите при нас — идите в чулан. Правила есть правила. — О боже, — Соми, кажется, готова запустить в него ещё одной подушкой, но та слишком далеко, а подниматься слишком лень. — Да ладно тебе, это же забавно, — тормошит её Соын, у которой глаза загораются. Она пододвигается к подругам ближе и говорит: — Никогда не видела, ну, как парни… целуются. — И не увидишь, — парирует Ханён. — Мы не будем этого делать. Сону молчит. Знает, что должен поддержать, но в горле вдруг как-то сухо — не получается даже сглотнуть. Они стоят около дивана. Ханён держит Сону за запястье. Футболка начинает подсыхать. Эрик обходит диван неспешно, важно, кладёт руки на плечи Ханёну и смотрит внимательно в глаза: — Ты. Сону. Чулан. Сейчас. — Я тебя старше. — Кого это волнует?! — Вы сами себя задерживаете! — влезает Соын снова. — Кажется у нас дерьмовые друзья, Сону, — говорит Ханён, но сдаётся. — Боже. Окей. В чулане после мельтешащих цветных огоньков совсем темно, кажется. Эрик кричит «пять минут» и запирает их снаружи. Сону ничего не видит, но чувствует, как стучит кровь в ушах. Он без понятия, насколько Ханён близко. Не чувствует его рядом с собой. Знает, что где-то есть выключатель, но не знает, где именно. Боится сделать даже шаг — когда их заталкивали, он видел, что кругом куча какого-то хлама. Ханён вздыхает. — Прости за это, — говорит. Ему, кажется, немного неловко. Естественно ему немного неловко. Это то, что должен чувствовать каждый, когда его запирают с лучшим другом в маленьком тёмном чулане. Это то, что должен чувствовать каждый, и потому Сону чувствует себя плохо. Сердце колотится. Сону нервничает, словно что-то может произойти. Потому что он хочет, чтобы это что-то действительно произошло — в нём теплится слабая надежда на то, что есть какой-то шанс, что Ханён сделает шаг навстречу. Глаза привыкают. Ханён стоит поодаль. — Давай ты пока переоденешься, — предлагает он, чтоб хоть как-то нарушить неловкое молчание, повисшее между ними. Глаза блестят в темноте. Рубашка поверх чёрной водолазки светлая, и он снимает её, не расстёгивая. Она велика сильно. — Угу, — Сону хватает на тупое мычание, и он ненавидит себя за это. Он стягивает футболку через голову и передаёт её Ханёну, забирая у него из рук рубашку. Рубашка Ханёна пахнет им. Сону на секунду прикрывает глаза. Это ужасно глупо, но он не может ничего изменить. И себя изменить не может тоже. Оставшееся время они молчат. Дверь открывается внезапно, разноцветные огоньки ослепляют, Эрик вытаскивает в коридор и внимательно осматривает Сону. — А где засосы? А чего губы не красные? Вы что там вообще делали? Это нечестно! — Но и вы поступили нечестно тоже, — Ханён снова аккуратно перехватывает запястье Сону и уводит его с собой на второй этаж под возмущённые возгласы. Сону смотрит на ступеньки, вяло переставляет ноги, сильно кусает губу, стараясь загнать непрошенные слёзы обратно. Словно Эрику от этого больнее всех. Сону шестнадцать, и худшее, что могло с ним произойти, уже, кажется, произошло. Остаток вечеринки Ханён стирает-сушит его футболку, но домой Сону приходится всё равно идти в его рубашке. Сону падает на кровать, её не снимая, и утыкается носом в воротничок. Двадцатое декабря. Утро холодное. Сону стоит над партой Ханёна и смотрит на лежащий на ней конверт. Оглядывается по сторонам. В кабинете пусто — он пришёл первым. Ханён частенько опаздывает. Сону цепляет конверт пальцами, смотрит — не заклеен. В письмо он не вчитывается, пробегается по диагонали и цепляется за отправителя имя взглядом. Соджон. Сону кладёт письмо на парту Ханёна. Медлит. Прячет в. Оглядывается. Быстрым шагом идёт к своему месту. Двадцать первое декабря. Идёт снег. Сону промокает до нитки. Ханён спрашивает, почему он не носит зонтик, и встревоженно пытается придумать, что теперь с Сону делать. Ханён живёт ближе (отсюда и опоздания), так что тянет к себе. Поит горячим чаем с лимоном и усердно вытирает полотенцем волосы. По телевизору какая-то дурацкая дорама, и Сону предлагает переключить на мультики. Двадцать второе декабря. Ханён всё ещё не нашёл письмо, кажется. Сону начинает чувствовать свою вину, но ничего не предпринимает. Они договариваются после уроков позависать у Ханёна снова, но к концу учебного дня у Сону слишком сильно болит голова из-за скачков атмосферного давления, и Ханён насильно отправляет его домой. Двадцать третье декабря. Утро холодное. Сону опаздывает из-за сломавшегося автобуса и приходит в числе последних. Запыхавшийся. Ханён держит в руках розоватые листочки. Пустой конверт лежит на парте. Поверх учебника по истории и нескольких толстых тетрадей, которые они выбирали вместе. Сону чувствует, как слюна во рту становится вязкой, а колени слабеют. Он старается сделать вид, что всё в порядке, когда проходит мимо и бросает короткое приветствие. Ханён откликается запоздало. После урока подходит к парте Сону и предлагает пройтись. На улице ужасно морозит. Ханёну хочется подышать, но у Сону шея голая, и он, вздохнув, закутывает его в свой шарф. На улицу всё равно тащит. Школьный двор пустует — никто не выходит сюда в такую погоду. Атмосфера странная, напряжённая. Ханён молчит. Сону не знает, что сказать. — Что-то случилось? — он делает вид, что не знает. Успешно. Нервничает всё равно. Ханён рассеянно выдыхает и мелко трясёт головой. — То есть, да, случилось, но, — Ханён потерянный. Снова молчит. Сону тоже — ждёт, что Ханён дальше скажет. — Если бы… тебе признался кто-то, к кому ты ничего не чувствуешь, как бы ты поступил? Сону кажется, что внутреннее напряжение сходит на нет; кажется, что он готов облегчённо вздохнуть — Соджон ему не нравится, хвала небесам. Он хочет ответить, но Ханён опережает: — Когда мне признаётся кто-то, кто не нравится мне в ответ, я больше не могу даже общаться с этим человеком. Мне… неловко. Понимаешь? — Ханён бросает на Сону быстрый взгляд. Ханён выглядит виноватым. Почти тараторит: — И я не могу ничего сделать, хоть и знаю, что это неправильно. Во мне просыпается это… отторгающее… понимаешь? Чёрт. Чувствую себя таким… отвратительным, — последнее слово Ханён страдальчески стонет, откидывая голову. У Сону сердце, кажется, падает. Слова пригвождают к земле. Путь для него заказан. Он протягивает руку, кладёт её Ханёну на плечо и легонько сжимает. — Всё в порядке, — говорит, а следом прокашливается, но ком в горле никуда не девается. Ханён поджимает губы и молчит. Ветер порывистый, сильный, неприятный. — Пойдём внутрь. Холодно. Двадцать четвёртое декабря. О Рождественской вечеринке, которую Соджон устраивает у себя, Сону узнаёт из-за лежащего на парте приглашения. Она особо не заморачивалась (распечатала на чёрно-белом принтере низкокачественное изображение и вписала имя), но и приглашённых мало волновало, как приглашения выглядят. — Алкоголь? — интересуется один из одноклассников. — Мой брат сказал, что купит. Ханён приходит ко второму уроку. Соджон смотрит на него втихаря, но Ханён, кажется, совершенно не замечает её. Здоровается с Сону кивком и садится на своё место. За общим гамом Сону улавливает звук комкаемой бумаги. Он невольно поднимается и подходит к Ханёну. Садится прямо перед ним. Ханён ведёт себя необычно. В глаза не смотрит. — Почему опоздал? — у Сону на губах лёгкая улыбка. Сону делает вид, что расслаблен. И что не приглашение Соджон Ханён скомкал и бросил на дно рюкзака только что. Ханён не отвечает достаточно долго для того, чтоб Сону сменил тему. — Пойдёшь к Соджон? Ханён наконец-таки достаёт нужные принадлежности. Шмыгает носом, покрасневшим на холоде. — Ей одиноко. Её родителей вечно нет, и она пытается таким образом заполнить пустоту дома. Какая разница, буду я там или нет, — у Сону по спине лёгкий озноб. Ханён звучит по-чужому как-то. — На человека больше, на человека меньше… Чёрт, — у Ханёна карандаш сломан. — Соын, одолжи точилку. — Ну… да, но… Я тоже получил приглашение. Я думал, мы пойдём вместе, — произносить такое вслух неловко. Только для Сону, конечно же. Ему кажется, что Ханён его и не слушает толком. Их взгляды наконец-таки встречаются. У Сону напряжённый, словно случиться что-то должно вот-вот. У Ханёна пустой. Он тихо выдыхает. Соын протягивает точилку. — Хорошо, — Ханён отвечает одними губами ему. Сону хочет спросить много всего, но в итоге не произносит больше и слова. Двадцать пятое декабря. Шумно. Играет музыка. Эрик смеётся так, что расплёскивает пунш, в который подлили водку. Кто-то возмущённо кричит, чтоб он был осторожней. Сону ловит дежавю. У Соджон на голове обруч с оленьими рожками. На этом отличия заканчиваются. Ханёну неуютно. Сону хочет как-нибудь поддержать его, но не знает, что сделать, чтоб ему стало лучше. Всё это кажется плохой затеей. Говорил ли Ханён с Соджон вообще? Она ведёт себя так, словно всё нормально, но иногда на него поглядывает, и Сону делает очевидный вывод: они не говорили. Ханён тихий. Не улыбается даже. Сону чувствует себя виноватым. — Может, хочешь уйти? — спрашивает. Они на светлом диванчике в гостиной. Музыка играет довольно громко, а Сону говорит довольно тихо, и выходит так, что Ханёну слышится что-то не то, кажется. — Наверх? Сону хмурится — не понимает. Ханён пожимает плечами и: — Ну давай. Там потише будет. Сону почему-то не противится. Не говорит, что имел в виду другое. Не переспрашивает. Просто идёт следом. Думает о том, что на прошлых выходных поднимался за Ханёном по лестнице точно так же, как и теперь, и в тот раз давил в себе желание расплакаться на корню. Уже на лестнице музыка действительно кажется более тихой. — Я кроме ванной нигде и не был-то, — говорит Ханён. Толкает первую попавшуюся дверь. — О, это комната её родителей, — проходит дальше. Толкает дверь следующую. — А тут, видимо, живёт хён. Ханён щёлкает выключателем. Сону стоит позади него. В комнате старшего брата Соджон ничего интересного. Он среднестатистический студент экономического, прилежный и довольно дотошный, но не настолько уж правильный, раз покупает выпивку младшей сестре. — Странная комната, — говорит Ханён. — Не за что даже и зацепиться. — Словно он тут проездом. — Ага, — Ханён рассматривает полку вдалеке, чуть щурится. Никаких интересных книг на ней тоже нет. — Ну, может, так и есть. Ханён щёлкает выключателем снова. Свет гаснет. Они проходят мимо ванной комнаты, оказываются около последней двери. — Комната Соджон? — Ханён улыбается. — Пойдём в её комнату? Сону пожимает плечами, но улыбка у Ханёна заразительная — Сону начинает улыбаться в ответ. Ханён толкает дверь и делает шаг внутрь. Что у него в голове сейчас? О чём он думает? Сону внимательно смотрит на его лицо, но не видит ничего особенного — Ханён не включает свет, потому что у Соджон по стене, прямо над письменным столом, лампочки. Романтичная полутьма заставляет мысли Сону сменить направление на неправильное. Ханён круто разворачивается и вертит головой, идя от Сону, но к нему лицом. Сону, как привязанный, идёт следом. — У неё тут бардак, надо сказать, — констатирует Ханён. Комната Соджон мало интересует Сону. Сону интересует только Ханён, и он давно признал, давно смирился с этим, но сказать Ханёну = потерять его. Сону до трясучки сильно хочет быть постоянно рядом с ним. Сону хочет, чтобы их дружба длилась так долго, как только это возможно — они распланировали своё будущее от и до, и Сону не хочет терять это. Не хочет терять его. Ханён наступает на что-то — в практически тёмном помещении непонятно, что именно где валяется, — от неожиданности он вскрикивает и начинает падать, хватаясь за Сону. Сону, не успевая сориентироваться, просто падает следом. Вряд ли кому-то слышно. Ханёну немного больно — он ударился, всё-таки. Сону у него на груди прямо. Сону не дышит. Не может. Он к Ханёну впервые настолько близко. — Бардак. Определённо, — Ханён слабо посмеивается, но Сону не может реагировать адекватно. Он ещё не успел выпить, но тепло Ханёна, его запах, ударяют в голову хлеще любого смешанного с алкоголем пунша. Сону медленно поднимает взгляд. Рука Ханёна всё ещё держит его руку. Сону медленно поднимает взгляд и смотрит в глаза своего лучшего друга. — Кто для тебя самый близкий? — Самый близкий? Сону, конечно же. Сону переплетает пальцы. Улыбка на лице Ханёна тающая. Зрительный контакт связывает их друг с другом всё крепче, ближе, Сону чувствует дыхание Ханёна на своём лице. — И ты мог бы его поцеловать? — Поцеловать? Сону, кажется, большего и не нужно. Сердце колотится так сильно, словно выпрыгнет вот-вот, почти, уже — Ханён ведь чувствует, да? Сону облажался. Сону облажался, и он отчаянный. Сону думает: сейчас. И когда его нос уже касается носа Ханёна, включается свет. Тишину разрезает возглас; Соджон прижимает ко рту руку, бегая взглядом по лежащим на полу её комнаты одноклассникам. Сону тут же подхватывается, отстраняясь, чтоб как можно дальше быть, словно это может что-то исправить. Он готов молиться, лишь бы Соджон не видела, как рука Сону отпустила руку Ханёна. — Я просто… Вас не было… И, — голос Соджон отдаёт потрясением и жгучим расстройством. — П-простите. П-ростите пожалуйста. Я… Не хотела помешать. Сону подвисает. Ханён медленно садится. Сону боится на него посмотреть. Слышно, как Соын смеётся. Кто-то делает музыку громче. Комната начинает вибрировать. — У тебя ужасный бардак, Соджон, — со вздохом произносит Ханён. — А? Ханён поднимается с пола. — Приберись, — бросает перед тем, как обойти её. Соджон смотрит ему вслед, а потом на Сону, и снова вслед Ханёну — ей хочется заплакать, наверное. Она бормочет ещё одно «простите» и растворяется. Сону хочется провалиться сквозь землю так сильно.