u never cared

— Сону. Сону. Сону-я, — он вздрагивает и открывает глаза. Чанхи вздыхает и вздёргивает брови. — На уроках принято учиться, а не спать. Сону выпрямляется и трёт щёку, влажную от слюны. Потягивается. — Я не хотел, — бормочет. — Ага. Уже всё закончилось. Пойдём домой. Сону не совсем соображает спросонья. — Соын уже ушла? — Ну, а зачем ей ждать тебя, если ты спишь? — Чанхи хмыкает. — Да и вообще. Кажется, тот выпускник принял её чувства. Сону запихивает вещи в рюкзак, постепенно просыпаясь. — Хочешь сказать, они ушли домой вместе? — Судя по тому, как она вылетела из кабинета — да. Сону только усмехается. Они с Чанхи спускаются вниз и болтают о какой-то учебной чепухе. В коридорах ещё есть небольшое количество учеников, у которых какие-то дополнительные, но в целом уже довольно тихо и пусто. — А, кстати, — Чанхи вдруг вспоминает что-то важное. Он уже переодевает обувь. На улице холодно — почти декабрь. — Тот парень, твой… бывший одноклассник, что ли. Он приходил, пока ты спал. Сону замирает над незавязанными шнурками. — Эрик? — спрашивает. — Нет, однозначно нет, — Чанхи силится вспомнить имя. — Ханён, кажется? Который ещё сейчас вечно тусуется с Чанмином. Сону не помнит, чтобы они договаривались встретиться. Сону хмурится. — Почему он не разбудил меня? Чанхи пожимает плечами. Натягивает куртку. — Может, потому что я сидел и ждал тебя. — Тогда почему меня не разбудил ты? — Ты очень уж сладко спал, — Чанхи посмеивается. Возможно, он сделал несколько фотографий. Сону это мало волнует. Им с Чанхи по пути. Сону выходит на остановку раньше. Что Ханёну могло понадобиться? С тех пор, как они перешли во второй класс старшей школы и их разделили из-за баллов (Сону не дотягивал до отличника совсем чуть-чуть, из-за чего его успеваемость считалась средней), они практически перестали общаться. Точнее, общение их изменилось задолго до этого. Сону вспоминает прошлое Рождество и невольно подаётся вперёд ко входной двери, ударяясь о неё головой. Как же он тогда сглупил. Сону заходит в комнату и падает на кровать. Может, стоит позвонить и спросить, что Ханён хотел? Он берёт телефон в руки, но не решается нажать на одну несчастную кнопку, когда находит Ханёна в списке контактов. Вместо этого минут пятнадцать думает над текстом сообщения. Ничего толкового не приходит в голову, так что он раздражённо отбрасывает эту затею в сторону и поворачивается на другой бок, открывая саундклауд и рывками надевая наушники. Двадцать восьмое ноября. Сону семнадцать. — Йо, — Чанхи хлопает по плечу. Сону вздрагивает. — Утра. — Ага. Утра. Сону немногословен. День пасмурный. Чанхи заглядывает ему в лицо. — Не выспался снова? Сону хочется спросить, откуда у Чанхи это «снова», потому что он точно такой же, как и всегда. Они проезжают остановку Соын. Сону пытается найти её в толпе стоящих у дороги людей взглядом, но терпит неудачу. Видимо, тот старшеклассник действительно стал с ней встречаться. Если это так, то надо обязательно поздравить её при встрече. Двадцать девятое ноября. Соын действительно теперь с тем старшеклассником, так что они вместе почти постоянно. Чанхи хочет, чтоб поскорее вернулось солнце. Сону молча смотрит в окна и неосознанно ждёт снега. Тридцатое ноября. Сону валяется на кровати. Он устал за день настолько, что лень даже подняться и сесть за стол, чтобы сделать хоть что-то — сил хватает только на то, чтоб перевернуться на бок и уставиться в окно. Небо почти целиком затянуто облаками. Погода осенняя и унылая. Виднеющийся кусок дома серый. Сону рассматривает окна. Шторы. Мать тихо приоткрывает дверь и просит его сходить за продуктами. Говорит, что он последнее время редко выбирается куда-то. Уже давно не интересуется, общается ли он с Ханёном — понимает видимо, что нет. Они оба ссылаются на занятость, но Сону где-то глубоко внутри понимает, что дело совсем не в занятости. Сону даже не переодевает домашнюю футболку и спортивные штаны — просто натягивает кроссовки и надевает тёплую длинную куртку, забирая у матери деньги и список продуктов. До ближайшего супермаркета идти медленным шагом примерно восемь минут. Сону открывает саундклауд и ищет что-то под настроение. I see Black skies, and white lies I’d rather be Dead, filling my head with different enemies Thoughts consuming me Сону знает текст почти наизусть, наверное. Затёрто. Заслушано до дыр. И уже даже не болит. В супермаркете в разы теплей, чем на улице. Сону расстёгивает молнию на куртке. Достаёт из глубокого кармана список и пробегается по нему взглядом. Овощи, свинина, мука, соль. Он неторопливо прохаживается с корзиной по огромному супермаркету, постепенно вычёркивая аккуратно написанные матерью слова, с нажимом проводя карандашом по слогам, сложенным из заострённых символов. В какой-то момент понимает, что стоит посреди продуктового, в отделе с консервами, чёркает по слову «свинина» так, что его почти и не видно уже, и думает об улыбке, которую не видел уже, кажется, почти год. Чёрт. Сону мелко трясёт головой и приказывает себе не выпадать. Мать звонит, чтоб сказать, что забыла совершенно про рис. Сону возвращается в отдел с крупами. Говорят, большой выбор продуктов делает нас несчастными: сотни торговых марок подсовывают одно и то же под разными этикетками, и сколько бы ты ни выбирал, всегда будет казаться, что можно было бы выбрать что-то получше. Сону несчастлив, но вовсе не из-за разнообразия риса на стеллажах. Сону тянет руку и сталкивается с кем-то, ругает себя за то, что опять задумался, поворачивает голову. Сердце падает от испуга и удивления. Сону тормозит, а потом резко выдёргивает наушники, обрывая на очередном i see. Ханён выглядит не менее растерянно. — О, — Сону подаёт голос первым, и он у него от неожиданности на несколько тонов ниже обычного. — Привет. — М, — Ханён вроде как улыбается, ну или почти. — Привет. Сердце у Сону стучит часто, и уже не от испуга вовсе. Ханён таки берёт какой-то рис, но уже, кажется, не особо о том задумываясь. Сону делает то же самое. Воздух заряжает неловкость. — Какими ты здесь судьбами? — интересуется Сону. Ему действительно важно знать это. Они последний раз разговаривали вне школы так давно, что он и вспомнить не может, когда именно — может, в конце апреля? Или в первых числах мая? — Мы переехали. Теперь я живу неподалёку. Сону подмечает вдруг, что у Ханёна голос стал тише. Он говорит мягко, негромко и кратко. Чертовски странное сочетание, в котором что-то Сону напрягает. Он просто не понимает пока, что именно. — Куда конкретно? Ханён называет дом, и Сону невольно улыбается, радостно, но осторожно констатируя: — Это в пяти минутах от меня. Будем теперь вместе в школу ездить. Сону хочется прикусить язык — слова вылетают сами по себе из его рта, и он боится того, как Ханён отреагирует. Если отреагирует, конечно, вообще. Ханён медленно, едва заметно кивает. Они всё стоят в крупах, загораживая к рису путь. На Ханёне всё ещё школьная форма — ходил куда-то после школы или только вернулся с дополнительных занятий? Сону не знает. Хочется прокусить губу, потому что эмоции всё ещё бьют потоками — радость и удивление сменяет жгучая тоска. Сону… так давно не стоял рядом с Ханёном. Между ними полшага. Вау. Сону больно, что теперь он радуется подобному. — Тогда, — он еле сдерживает дрожь голоса, — до завтра? — потому что не знает, о чём говорить. Ханён смотрит ему в глаза. Сону, возможно, выглядит немного слишком. Слишком напряжённым. Слишком взволнованным. Слишком виноватым. Слишком испуганным. Ханён смотрит ему в глаза, и Сону кажется, что он впервые за последние несколько месяцев чувствует себя живым. Да что месяцев — за последние полгода точно. — Д-да, — Ханён скорее бормочет, чем отвечает внятно. Резко отводит взгляд и смаргивает. Пытается выдавить улыбку, но выходит не очень удачно, и он, медленно разворачиваясь, уходит, не оглядываясь назад. Сону истуканом стоит у риса. Первое декабря. Ханён ждёт Сону на остановке. Сону не надеялся, если честно — Ханён мог бы поехать раньше или позже, но он стоит. Они не договаривались заранее, и Сону вдруг чётко осознаёт: Ханён помнит, во сколько Сону выходит из дома. Это заставляет его поверить в то, что не всё потеряно. Когда он подходит к Ханёну ближе и неуверенно улыбается, тот неуверенно улыбается в ответ. Третье декабря. — Сону-я. Обед. Сону жуёт безвкусную булочку из столовой. Чанхи налегает на свой бенто. — М? Чанхи, кажется, давно спросить хочет. Он медлит в очередной раз. Возможно, подсознательно чувствует, что тема больная. — Я о Ханёне спросить хотел. — Спрашивай. Чанхи открывает рот и собирается с силами, и Сону думает, что готов ответить на его вопрос честно. Вопрос таков: — Он переехал или что? Сону хочется цокнуть языком и «да спроси уже напрямую, почему мы перестали общаться», но вместо этого: — Ага. Теперь рядом живёт, так что будет с нами ездить. — Вот как. Сону ловит внезапно мысль: они с Чанхи никогда не станут близки. Между ними всегда будет эта пропасть, откуда-то взявшаяся с самого начала. Чанхи никогда не спросит напрямую. Сону никогда не расскажет сам. Они одноклассники, живут рядом, сидят рядом. Не более. Пятое декабря. Соын занята своим замечательным парнем, но находит для друзей немного времени, чтобы просто поинтересоваться последними событиями их жизней, но Сону как-то не хочет ничего рассказывать, а Чанхи мелет сплошную чепуху, но Соын остаётся довольна и оставляет их. Чанхи простужен, температура его поднимается, он уходит домой после третьего урока. Сону после занятий вызывает классный руководитель. — У тебя ужасная успеваемость по биологии. Тебе нужно подтянуть её до того, как закончится учебный год, иначе выпускной класс будешь проводить среди отстающих. Ты не глупый, так что постарайся. Сону уже давно без разницы, в каком классе учиться. После школы он пойдёт в колледж, скорее всего. Может, выберет общественные науки и станет журналистом? Будет работать в маленькой газетёнке и вести колонку о спорте. Да, звучит неплохо. Сону давно не строит великих планов, даже о банальном переезде перестал мечтать. Чанхи пишет сообщение, в котором оповещает, что вряд ли появится в ближайшие два-три дня в школе. Сону понимает, что теперь будет ездить с Ханёном вдвоём. Слова «Ханён» и «вдвоём» в одном предложении заставляют кровь прилить к щекам. Сону нервно стучит пальцами по столу и пытается представить, как это будет. Шестое декабря. В жизни до Сону назвал бы это катастрофой. Но его жизнь — после, так что это просто немного неловко. Они сидят рядом — так уж вышло. Сону старается не смотреть на Ханёна, который смотрит в окно. Ханён не спрашивает, где Чанхи. Ханён вообще ничего не спрашивает. Все эти дни они ездят практически молча. — Преподаватель сказал мне, что если я не подтяну биологию, то вылечу в класс для отстающих, — Сону не знает, зачем рассказывает. Может, потому что врёт сам себе и на деле очень сильно переживает об этом, но ему не с кем поговорить. Может, потому что просто хочет поговорить с Ханёном хоть как-то. Ханён чуть поворачивает голову в сторону Сону, но в глаза не смотрит. Думает. — Возможно, я мог бы помочь, — медленно говорит он. — Договориться с нашей учительницей. Думаю, она не будет против, если ты походишь после занятий на биологию вместе с нами. — Ох… Спасибо. Отлично. Теперь они с Ханёном будут ходить вместе на дополнительные. Может, всё действительно не так уж и плохо. — Раньше, — Ханён начинает говорить неожиданно, и Сону даже вздрагивает, — ты хотел поступать в медицинский. Это «ты» что-то внутри Сону дёргает — звучит ужасно неправильно, потому что никакое не «ты», а «мы». — Ну да. А ты говорил, что тебе кроме меня никто не нужен, а теперь мы учимся в разных классах и практически не общаемся, — Сону дружелюбен, Сону усмехается, Сону вовсе не пытается задеть Ханёна, но тот резко переводит на него взгляд, и ни о какой улыбке и речи быть не может — Ханён задет. Ханён явно не хотел бы обо всём этом разговаривать. Они ведут себя, как малознакомые, и это столько лет дружбы спустя. Сону блядски больно. — Да ладно, — он всё ещё улыбается, — расслабься ты. Я к тому, что всё меняется. Думаю, мы разъедемся и перестанем общаться окончательно, — он поворачивается лицом к Ханёну, который своих эмоций прятать не умеет совершенно, и интересуется излишне расслабленно, словно ему совсем дела нет: — А ты как считаешь? Возможно, Ханён жалеет о том, что сказал это глупое «ты». Он смотрит на Сону так, что тому хочется схватить его за руки, уткнуться лицом в его ладони и молить о прощении, потому что он не хотел так грубо, потому что не хотел для их дружбы такого конца, но всё трещит по швам, и разрыв окончательный — вопрос времени. — Мы всё ещё друзья, — произносит Ханён. — И мы живём рядом. Вряд ли, — Ханён пожимает плечами и отворачивается к окну. У Сону не поворачивается язык сказать ещё что-нибудь. Седьмое декабря. Дополнительные по биологии дважды в неделю. Ханён заходит за Сону после уроков, потому что занятия в другом крыле, и Сону совершенно его не знает. Половина лиц ему знакома; Эрик улыбается и машет приветственно, Ханён говорит: — Будешь сидеть со мной, — обыденно. Сону ловит лёгкое дежавю, словно его закинули в прошлое. Для полной картины, может, не хватает только уехавшего Хёнджуна, который бы подмигнул и пригласил сесть рядом. После они с Ханёном вместе выходят из школы, идут на остановку, садятся в автобус, едут домой. Они разговаривают мало, но находятся рядом много. Сону, возвращаясь домой, вдруг понимает, что именно в интонации Ханёна совсем не то: словно Ханён разговаривает с ним только из жалости. Восьмое декабря. Соын интересуется, какие у Сону планы на Рождество. Сону отмахивается, показывая, что ему данная тема не интересна. Сону старается не думать о приближающемся Рождестве, но каждый божий день вспоминаются мелкие детали, похожие на кусочки стекла, разрезающего пальцы. Они с Ханёном сидят в автобусе плечом к плечу и молчат. Если бы у Сону была возможность повернуть время вспять и отмотать на год назад — он бы это сделал. Десятое декабря. Чанхи выздоравливает. Пятнадцатое декабря. Ханён и Сону мёрзнут, стоя на остановке. Автобуса долго нет — возможно, не выдерживает таких морозов. — Может, пройдёмся пешком? — Я уже пальцев на руках не чувствую. Я не хочу идти пешком. Сону косится. В жизни до он бы без проблем взял руки Ханёна в свои и принялся греть, но теперь нельзя. В жизни после он, скорее всего, получит за такое по лицу. В итоге они садятся на тот, что делает огромный крюк, и обеспечивает им часовую дорогу до дома. Начинает смеркаться. — Какие планы на Рождество? — они молчат достаточно долго, так что Сону решает спросить. Ханён, всё греющий свои руки, ненадолго задумывается. — Я не планировал ничего такого. Скорее всего никуда и не пойду. А у тебя? — Соын зовёт на вечеринку. Её устраивает парень из выпускного класса, с которым она встречается, так что она пойдёт обязательно. Но ей хочется позвать с собой друзей. Скорее всего Чанхи пойдёт. Автобус полупустой. Маршрут, которому он следует, непопулярный, идёт через конечные других автобусов, так что заходит-выходит людей мало. Ханён вдруг усмехается. — Помнишь, как она хотела разыграть Соми, но в итоге чуть не довела до инфаркта нашу старую учительницу по информатике? Сону хмурится: Соын, Соми, информатика… И начинает смеяться. Ханён тоже. — А как она съела на спор двадцать рамёнов за десять минут? — И как её рвало после, — добавляет Ханён. — Кто держал её волосы? Оба на секунду успокаиваются, пытаясь вспомнить, и выдают одновременно, поворачиваясь друг к другу, широко улыбаясь и глядя в глаза: — Соджон! Соджон. Ассоциативная цепочка приходит к её комнате и лежащим на полу подросткам, лица которых в миллиметрах друг от друга, куда быстрее, чем они до конца осознают. Улыбки меркнут. Сону медленно отводит взгляд. Ханён тяжело выдыхает и снова отворачивается к окну. Когда они добираются до своей остановки, на улице уже темно. Ханён останавливается, ставит рюкзак на лавочку и достаёт оттуда шарф. Заматывается в него, потому что тот длиннющий до ужаса — бабушка не рассчитала и связала «на вырост», как она выразилась в своё время. Сону помнит этот шарф замечательно. Он красный и пахнет вкусно (потому что Ханёном). — Я провожу тебя, — говорит Сону. — О, не стоит, — Ханён вновь улыбается, но это не та же искренняя улыбка, какую Сону видел недавно. — Я тебя провожу, — повторяет Сону настойчивей. — Я спать нормально не смогу, если не буду знать, как ты добрался до дома. И жить дальше, если с тобой что-то случится. Ханён, кажется, немного смущается, но, в итоге, согласно кивает. Так что они молча идут к его дому. Сону чуть позади. Спальный район. Дома похожи друг на друга, как близнецы. Фонари горят через раз. Улицы пусты. Темно. Сону задирает голову, но звёзд не видно. — Помнишь, когда мы были в средней школе, мы ходили в поход с классом, — говорит он. — Да. Сону смотрит в спину Ханёна, а потом слабо улыбается. Снова откидывает голову. — Помнишь, — выдыхает умиротворённо он, — какое небо было? Мы пытались словить сеть и поискать в интернете карту звёздного неба. Романтика, все дела. Но связи не было, так что мы ограничились самыми избитыми и известными всем созвездиями, — Ханён не отвечает. Сону смотрит на затянутое небо, предаваясь воспоминаниям, всё глубже его утягивающим. Лицо приобретает задумчивый вид. Ему кажется, что он вот-вот услышит шум ночного леса, а Ханён возьмёт его за руку и скажет, что пора в палатку, потому что сыро и страшно как-то одним в лесу сидеть. — Я с тех пор так ни одного нового созвездия и не выучил, — бормочет. — Пришли. Сону возвращается в реальность и выглядит немного потерянно пару секунд. Они стоят в пяти метрах от подъезда Ханёна. Сону пробегается взглядом по окнам. — На каком этаже живёшь? — Девятом. — О, здорово. — Ага. Пора прощаться. — Ну, пока, — говорит Сону, не зная, что добавить. Он не хотел бы уходить вовсе, но так нельзя. Ханён кивает и направляется к подъезду; Сону стоит на месте, словно за эти пять метров с Ханёном может случиться что-то. Ханён тормозит у самой двери. И не от того, что нужно найти ключи — он просто тормозит. Колеблется. Разворачивается. Смотрит на Сону. Сону стоит на месте. Ханён возвращается. Медлит. Разматывает шарф. Протягивает Сону. — Холодно ведь, — едва слышно поясняет. — Завтра отдашь. Сону берёт шарф у Ханёна из рук. Сердце стучит в глотке. Ханён стоит на месте. Сону плохо функционирующими от нервов, холода и происходящего руками заматывает шарф вокруг шеи несколько раз. Ханён возвращается к подъездной двери, и Сону разворачивается, чтоб уйти, ну или хотя бы глубоко вдохнуть ханёнов запах, когда слышит: — Сону-я. Что именно он хочет сказать? Возможно, хочет попросить Сону добраться до дома в целости и сохранности. Возможно, просто поблагодарить. Ханён произносит: — До завтра, Сону-я. Сону кивает. — До завтра, Ханён. Сону идёт домой и, впервые за долгое время, слушать музыку ему совершенно не хочется. Шестнадцатое декабря. Сону возвращает Ханёну шарф с утра. Ханён спрашивает, как он дошёл до дома. Потом они разговаривают о биологии; Сону рассказывает о том, какие именно темы ему непонятны, и Ханён говорит, что может позаниматься с ним, если тот хочет. Сону, безусловно, хочет, но говорит, что подумает. Двадцатое декабря. Сону думает, что всё налаживается — Ханён с ним здоровается, они ходят на дополнительные и ездят вместе домой, Сону постоянно провожает его до подъезда, и Ханён уже даже не пытается протестовать. Сону думает, что, может, если он постарается, то всё наладится. Сону хочется в это верить. Двадцать первое декабря. У Сону сломались наушники, но он совершенно не жалеет об этом: они с Ханёном разговаривают о последней пройденной по биологии теме, Чанхи в разговоре не участвует, но слушает их, на улице солнечно, как он и хотел, снега нет всё ещё. Соын уверена, что пойдёт скоро. Она весь день уговаривает Сону пойти на Рождественскую вечеринку с ней вместе, Чанхи уже сдался, осталось уломать Сону, но Сону ей сплошными «посмотрим» и «подумаю», а Соын обиженно выдаёт, что осталось не так уж и много времени. Сону решает, что после занятий, когда будет провожать Ханёна, спросит, не хочет ли тот пойти с ним. Может, Ханён ответит согласием. Ханён заходит за Сону после уроков. Сону, возможно, в последнее время выглядит слишком радостно, когда Ханён оказывается рядом. Сону улыбается, но понимает, что что-то не так, сразу же. Ханён его лучший друг вот уже восемь лет, из которых Сону влюблён в него года три точно, и Сону наизусть его эмоции и выражения знает. — Занятий сегодня не будет, — говорит Ханён. — Поехали домой. Но автобусы ходят редко, поток учеников огромный, и они как-то без лишних слов решают пойти пешком. День солнечный и очень свежий, но не ветреный. Они молчат. Молчат, молчат, молчат. Молчат. Сону не по себе немного. Последнюю неделю всё было так хорошо, что он понадеялся, что так теперь будет всегда. Он хочет спросить невзначай, не случилось ли чего, а Ханён вдруг говорит: — Парк. Они стоят посреди пешеходной дороги, переход виднеется вдалеке, для парков довольно холодно, но Сону не противится. Деревья голые. Стучат ветками. Прогуливаются мамочки с колясками. Бегают спортсмены. Ханён и Сону усаживаются на холодную лавчонку. Сону ждёт. Ханён подставляет лицо солнцу, позволяя Сону себя рассматривать. Сону чувствует привычное, ноющее томление в груди. Ханён красивый. Ханёна хочется касаться, обнимать, прижимать к себе. Ханён говорит: — Соджон призналась мне. Снова. Сону чувствует некоторое изумление. Усмехается. — Да уж. Решила снова испытать удачу, видимо. — Она сказала, что я нравлюсь ей уже несколько лет. Тяжесть. Вот, что Сону чувствует. Она такая давящая и огромная, что он еле справляется с выражением лица и языком тела. Он не может думать ни о чём другом. Нельзя показывать, что он что-то чувствует. Нельзя показывать, что он что-то чувствует. — Ну отвергнешь её ещё раз, — небрежно произносит он, откидываясь на спинку. — Делов-то. Ханён полусогласно нечленораздельно мычит. Сону дома лежит и очень сильно хочет включить музыку громче, но не может. Чёртовы сломанные наушники. Сону, всё-таки, жалеет. Двадцать второе декабря. С утра Ханён всё такой же молчаливо-задумчивый, и Сону не может его винить. Сону всё ещё помнит, каково Ханёну отвергать кого-то. Перед входом в здание школы Сону очень хочется потянуть Ханёна за рукав, во внутренний двор, остановиться там и обнять, как раньше, и сказать, что всё будет хорошо, и он справится, но Сону молчит. Не останавливает, не тянет за рукав. Они просто расходятся по своим кабинетам. На этом всё. Сону ждёт, что после уроков Ханён снова зайдёт, но этого не происходит. — Тебя ждать? — Чанхи уже поднадоело, что Сону собирается настолько долго. — Нет, не надо, — отмахивается Сону. Как только Чанхи уходит, необходимость притворяться отпадает. Он ждёт ещё минут пять, а потом поднимается, хватает рюкзак и направляется в кабинет Ханёна. Сону не может понять своего предчувствия чего-то нехорошего. Сталкивается в коридоре с Чанмином. — О, прости, — Сону, чуть не врезавшийся, обходит его, желая найти Ханёна как можно скорее. — Сону, да? — говорит, заставляя Сону остановиться. Улыбается. — Ханён просил передать, чтобы ты не ждал его. — Почему? — Не знаю наверняка. Он уходил вместе с Соджон. Мать заходит в его комнату, потому что думает, что Сону спит — свет выключен. Сону сидит на своей кровати, подобрав к себе ноги. Взгляд пустой — Сону явно не здесь. Из гостиной доносятся громкие звуки какого-то старого боевика, который смотрит отец. Выстрелы, крики, назойливый шум. — Всё в порядке? — спрашивает тихим голосом мать. Сону кивает. — Ничего особенного, — говорит. Она, может, до конца и не верит. — Окно завесить? — Нет, я сам. Потом. Просто хочу посидеть так немного. Она не знает, закрыть ли за собой дверь. — Я устал, — добавляет Сону. — Скоро лягу спать. Комната погружается в относительную тишину. Пару минут спустя звуки в гостиной становятся тише — видимо, мать попросила. Сону благодарен ей, и это чувство благодарности — теплом по телу. Он падает на кровать. Тяжесть никуда не девается. Сону надеется, что всё это ерунда. Что его подозрения необоснованные. Он даже не может сформулировать мысль, которой так сильно боится. Просто потому что это невозможно. Этого просто не может быть. Двадцать третье декабря. Ханён и Сону встречаются на остановке. Сону не чувствует прежнего прилива счастья, потому что Ханён на него даже не смотрит. Сону не достаёт наушников из ушей. It seems that anything offered can be enough but It’s time Body falls so I don’t know who to call at all And my heart can’t take on my broken soul Сону не разговаривает, Ханён не разговаривает, Чанхи не разговаривает. Они едут в тишине, то ли вместе, то ли нет — непонятно. Ханён на Сону не смотрит. Ханён не говорит «до встречи», не говорит «зайду». Ничего не говорит вовсе. Когда Сону видит Ханёна и Соджон во время обеденного перерыва вместе, всё худшее оказывается явью — у Сону даже кружится голова. Он не формулирует мысль, не хочет даже осознавать, строить предложение в своей голове. Желудок — тугой узел, и съеденная булочка просится наружу, так что он оставляет Чанхи и ищет ближайший туалет. Когда Сону, склонившись над пахнущим мочой и моющими средствами унитазом блюёт завтраком и только что съеденным обедом, ему кажется, что тяжесть, которая внутри, скоро пробьёт грудную клетку, и он захлебнётся кровью. Двадцать четвёртое декабря. Сону стоит на остановке один. Сону едет в школу вместе с Чанхи. Чанхи не решается спросить, что случилось. Он чувствует подсознательно, что тема слишком больная, а они — просто одноклассники, и никогда об этом не поговорят. Хотя Сону хотелось бы. Сону заколебался в себе держать. Уроки муторно тянутся. В обеденный перерыв Сону остаётся в кабинете, лишь бы не идти в столовую. Лишь бы не встретить Ханёна с Соджон. Это не слухи. Они встречаются. Соджон сама так сказала. Соын пытается выбить из Сону, придёт он на Рождественскую вечеринку или нет. Сону её не слышит. Ханён протянул ему шарф; Ханён помнит, во сколько Сону выходит из дома. Ханён избегает его. Ханён не отказал Соджон в этот раз. Ханён не оттолкнул его. Когда они упали, и Сону переплёл пальцы, и почти поцеловал — Ханён не оттолкнул его. Сону с треском ломает карандаш, который держал в руках. Соын отшатывается. — Ты в порядке? — осторожно спрашивает. Сону смаргивает, понимая, что вот-вот заорёт. Или заплачет. Или и то, и другое. Он подскакивает с места, громко отодвигая стул, и Соын испуганно смотрит на него — неужели она так сильно его достала? До звонка меньше минуты. Сону не важно. Он выбегает из кабинета, потому что он устал. Им нужно поговорить, и если они не поговорят сейчас, то, может, не поговорят уже никогда. Он залетает в класс Ханёна вместе со звонком, находит его взглядом, плюёт на обращённые к нему лица бывших одноклассников и малознакомых людей, игнорирует приветствие Эрика, подходит к Ханёну, стоящему к нему спиной, и хватает за руку, и тащит за собой с такой силой и скоростью, что у Ханёна не было бы возможности вырваться, даже если бы попытался. Сону на него не смотрит. С быстрого шага он переходит на бег, до него собственный топот доносится словно сквозь толщу воды, и бежит он, крепко вцепившись в Ханёна, куда глаза глядят. Крыша заперта. К ней не особо часто выходят в это время года. На маленьком пролёте никого и ничего нет. Сону отпускает руку Ханёна и чувствует, как болят от напряжения пальцы. Возможно, у Ханёна на запястье останутся синяки. Он пытается отдышаться. Поворачиваться к Ханёну страшно, но Сону себя заставляет. Ханён стоит, чуть опустив голову. Дыхание немного сбито. Волосы чуть растрёпаны. Рубашка, аккуратно заправленная с утра, выбилась. Ханён без галстука, но в пиджаке. Уже пора бы начать носить жилетку. Школьные брюки, видимо, в стирке — на Ханёне чёрные скинни. Лучше бы Сону этого не замечал. У Ханёна аппетитные бёдра, и пальцами своими он касается худого запястья, на котором действительно остались следы. Ханёна хочется касаться, обнимать, прижимать к себе. — Почему, — начинает Сону, но это всё не то. Это всё не то, он хотел спросить другое. Плевать на Соджон. — Ты ведь знал, да? — Сону звучит устало, убито, заёбанно, расстроено и так тоскливо, что Ханён поворачивает голову в сторону, словно хочет поскорее уйти или провалиться сквозь землю. — Ты же… Внимательный, Ханён. Ты с самого начала знал, но ничего не делал. Даже не говорил. Ни единым жестом не давал понять, что в курсе. И поэтому совершенно не удивился, когда я попытался поцеловать тебя. Сону ждёт хоть чего-то. Ему говорить это всё сложно, но он не может молчать больше. Он итак молчал слишком долго. — Хён, — произносит Ханён. — Ч-что? — Сону теряется. — Я твой хён. Зови меня так. Сону обмирает. Он открывает рот, не зная, что вообще сказать теперь. Хён? Хён? Сону не звал Ханёна так отродясь. Шаг, шаг, ещё шаг. Всё назад. Ханён отталкивает его от себя, отталкивал всё это время — Сону просто, кажется, не замечал. Сону не замечал, и в этом проблема. Сону чувствует подступающую ярость. Он-то шагает вперёд — даже сейчас. Он преодолевает расстояние между ними в одно мгновение, хватает Ханёна за грудки и толкает к стене, зажимая между её холодной поверхностью и собой. — Почему ты просто не отверг мои чувства?! — почти кричит. Ему, блять, больно. Ему так больно в жизни не было — словно весь мир его крушится, ломается, и последние лучи надежды гаснут, оставляя его в кромешной темноте. Словно его вот-вот продавит, и он действительно захлебнётся. Ханён молчит. Сону пытается заглянуть ему в глаза, но Ханён смотрит в сторону, совсем в сторону, «господи, вот бы исчезнуть», — читает Сону на его лице. Читает и смеётся. Совсем жалобно. Почти хныча. — Тебя никогда не волновало, — констатирует он. Ханён сглатывает и медленно поворачивается к нему лицом. Сону хотел зрительного контакта? Пожалуйста. У Ханёна причин может быть множество: он любил Сону как друга, он ценил Сону, он не хотел, чтобы что-то менялось, он запутался, он не знал, как сказать. У Ханёна причин может быть множество, но Сону не знает о них, потому что Ханён смотрит на него взглядом нечитаемым, на лице его эмоций нет тоже, и Сону не знает, потому говорит: — Тебе было плевать, что я мучаюсь. Тебя никогда не волновало это. Своих слёз Сону не замечает вовсе. Ханён близко. Он не произносит и слова. Сону кажется, что он вот-вот с ума сойдёт. Он не знает, что делать теперь, и как теперь быть, но пока Ханён тут, такой красивый и стоящий рядом, как изваяние, он может попробовать ещё раз. Сейчас. Сону вперёд тянется быстро, порывисто, зажимая между собой и стеной окончательно и так, что не вырваться. Сону немного выше, хоть буквально полгода назад наоборот было. Сону закрывает глаза. У Ханёна губы мягкие, тёплые, а ещё влажные, но это, кажется, из-за того, что Сону ревёт. Сону хочется, чтобы мгновение длилось вечно, но сердце его колошматится внутри истерично, потому что Ханён не отвечает. Глупо было надеяться. Сону отстраняется совсем чуть-чуть — их носы всё ещё соприкасаются. Ему жутко, потому что Ханён, кажется, не закрывал глаза. Сону последний раз смотрит на его губы. Чуть медлит, а потом отпускает его пиджак. Руки Ханёна всё ещё висят плетьми. Он вдруг коротко, тяжело вздыхает. Кончик языка пробегается по губам. Ханён слабо упирается пальцами в живот Сону, чуть надавливая шепчет: — Я могу идти? Сону не отвечает — только делает шаг назад. Назад. Ханён, на него не глядя более, медленно спускается вниз по лестнице. Он, скорее всего, пойдёт на урок. А потом на следующий, и следующий, и на дополнительные. И поедет с Соджон домой. У Сону с каждым его шагом сердце бьётся всё реже и реже, и опускается, кажется, всё ниже и ниже, словно вот-вот упадёт. Когда звук шагов Ханёна стихает, у Сону остаётся только звон в ушах — неужто оно разбилось? Сону приваливается к стене и по ней сползает. Подтягивает к себе ноги, обхватывает их руками. В кармане вибрирует телефон (от Соын сообщение: если Сону так сильно бесится из-за Рождественской вечеринки, то она извиняется, а ещё просит вернуться в кабинет — всё нормально, если у Сону уже есть планы). Сону казалось, что худшее с ним произошло в шестнадцать? Боже, как же он ошибался. Сону смотрит на сообщение, на плывующие из-за стоящей перед глазами пелены слёз буквы, и теперь понимает это.