u never cared

Небо затянуто хмурыми тучами, вызывающими лёгкую сонливость. Все гомонят, из-за чего на чьём-то конкретном голосе сосредоточиться кажется невозможным. В голове вдруг самое неожиданное из всего, о чём он только мог подумать. — …Ханён? Ханён? — Соджон повторяет дважды, пытаясь привлечь его внимание. Он наконец переводит на неё взгляд. Соджон надувается. — Ты меня что, совсем не слушал? — Я, — он теряется. — Прости. Можешь повторить, пожалуйста? Соджон вздыхает, показывая этим, что немного обижена, но, всё же, говорит снова: — Вечеринка в честь Рождества. Последняя, — она говорит это так, словно стоит им выпуститься из школы, и наступит конец света. — О, хорошо, — Ханён кивает. — Кто идёт? Соджон меняется в лице. Ей кажется, что Ханён какой-то потерянный; она хочет поинтересоваться, как давно он перестал её слушать, да и вообще как ему в голову пришло задать настолько глупый вопрос. Соджон говорит: — Да как обычно, — стараясь не звучать слишком раздражённо или небрежно. Ханён в ответ издаёт непонятный звук. В классе становится нечем дышать. Из-за количества присутствующих, конечно же. — Сону тоже? Соджон склоняет на бок голову. Она раскачивается на стуле. — А ты хотел бы? — в её голосе разве что задумчивость и скептицизм. — Вы же вроде и не общались толком с прошлого декабря. Ханён почти открывает рот, но потом как-то мнётся и пожимает плечами. Соджон хмурится и наблюдает. — Ладно, я приглашу его, если хочешь, — уступает. Она отстаёт, потому что звенит звонок. Первое декабря. Ханёну восемнадцать. Когда уроки заканчиваются, он ведёт Соджон до остановки, на прощание целует куда-то в уголок губ, а потом, стараясь не смотреть особо по сторонам, пешком отправляется домой. Он снимает в прихожей ботинки и вешает куртку в шкаф. Когда моет замёрзшие руки, бросает невольно в зеркало взгляд: нос покраснел на морозе, глаза не выражают абсолютно ничего. Ханён давит улыбку, но глаза остаются прежними, и он раздражённо вздыхает. У него не получается искренне, но, кажется, всех устраивает и так. Он вытирает руки о вафельное полотенце и думает о том, что пережил день ещё один. Мать пытается отправить за продуктами, но Ханён отказывается выйти из дома, ссылаясь на головную боль, а потом смотрит из окна на виднеющуюся вдалеке остановку и щурится, пытаясь разглядеть приезжающих. Темнеет стремительно. Люди издалека кажутся маленькими, но Ханён его всё равно узнаёт. Сону спотыкается, выходя, а потом поправляет рюкзак, дёргая за лямки и зачем-то подпрыгивая — глупая привычка, которую он сам за собой никогда не замечал. Он домой не идёт — бежит почти. Ханён думает о том, что могло с ним такого случиться. Ханён чувствует, что глаза начинает жечь — трёт и отодвигается, отворачивается к письменному столу — чёртово зрение подводит и всё расплывается. Ему нельзя так напрягаться, и он исступленно, привычно корит себя. Второе декабря. Ханён встаёт очень рано, на остановке старается не смотреть по сторонам снова, но краем глаза улавливает школьную форму (знакомое подпрыгивание при подтягивании рюкзака за лямки выдаёт с головой). Ханён закрывает глаза. Ханён не идёт к автобусу сразу, как тот приходит — пропускает вперёд почти всех и заходит следом. Свободных мест нет. Он проходит вглубь, чувствует на себе взгляд, смотрит под ноги, хватается за поручень и сжимает так, что белеют пальцы. Он напряжён, словно Сону может подойти в любой момент и сделать что-то; напряжён, словно готовится к этому каждой клеточкой своего тела. Каждый раз ничего не происходит. У школы Ханён встречает Соджон. Целует её смазано в уголок губ. Сону идёт мимо. Соджон отстраняется от Ханёна и зовёт: — Сону-я, постой секундочку! Ханён невольно приподнимает брови. Его тянет на медленное «нет, не сейчас, пожалуйста», но Сону останавливается и с явной неохотой оборачивается. Смотрит не на Соджон — Ханёну в глаза прямо. Ханён теряется. Соджон подбегает к Сону. — Приходи ко мне на Рождество, а? — предлагает она, улыбаясь дружелюбно и чуть игриво, заговорчески; Сону явно не верит ни её интонации, ни её улыбке. — С чего вдруг? У Ханёна в голове: «это довольно близко». Ханён не помнит, когда последний раз слышал его голос. — Допустим, кое-кто тебя позвал, — Соджон чуть задирает голову и выглядит по-детски по-деловому — сочетание, в другой ситуации заставившее бы улыбнуться, отражает на лице Сону эмоции. Он смотрит на Ханёна. Ханён, пойманный, утыкается взглядом в свои ботинки. — Я, — Сону начинает. Замолкает. Вот-вот прозвенит звонок. Сону смотрит в сторону остановки и выдыхает вроде бы облегчённо. Ханён почти уверен, что Сону видит Чанхи, которого с ними в автобусе почему-то не было, — подумаю, — Сону бросает, а потом разворачивается и идёт, видимо, Чанхи навстречу. Соджон возвращается к Ханёну. Берёт его за руку двумя аж, переплетает пальцы, улыбается — Ханён не понимает, что на неё нашло, но давит улыбку — такую же, как тогда, перед зеркалом. Соджон ещё шире улыбается в ответ. Пятое декабря. Холодно. Ханён залезает в автобус, пряча руки в карманах куртки. Он, кажется, слегка простудился. Думает о том, чтоб начать носить шапку — уши от ветра болят. Он проспал, одевался поспешно, и в голове, и на ней собственно кавардак, в автобусе — давка. Ханён с силой цепляется за поручень, закрывает глаза; чувствует чужую руку поверх своей и громкое, знакомое «тск», потому что толкают и жмут. Ханён жмурится ещё сильнее. Ему не интересно, почему так вышло — он просто хочет, чтоб это закончилось. Через какое-то время он слышит: — Пойдём, — крепкая хватка на локте, и его тащат к выходу, и он слушается. Проталкивается следом. Сону ничего не говорит более — выпрыгивает из автобуса первым, подтягивает рюкзак, подпрыгивая, и несётся в школу, словно ошпаренный. У Ханёна костяшки и пальцы правой руки холодней костяшек и пальцев левой, и он в школе первым делом обе подставляет под горячую-горячую воду. Десятое декабря. Ханён заметил даже раньше, чем сам Сону. Ханён наивно полагал, что Сону не поймёт, но он понял, и это привело к тому, что происходит сейчас: Ханён, завидев Сону на другом конце отдела в супермаркете, резко разворачивается и старается как можно быстрее уйти из фруктов в кошачий корм. Сердце колотится, словно сумасшедшее. Ханён боится, что Сону успел заметить; Ханёну заранее стыдно. Он долго разглядывает вискас и фрискис, и прочее, не думая даже о том, что у него нет кошки — его истосковавшееся сердце ноет и тянет, и он, не выдерживая, принимается плутать по отделам в надежде найти Сону, увидеть его со спины хотя бы, или затеряться где-нибудь насовсем. Сону уже где-то на кассах, видимо, так что у Ханёна вариант остаётся только один. Одиннадцатое декабря. Ханёна задерживают на дополнительных. Приближаются экзамены, и ему нужно готовиться в несколько раз усердней, чтоб точно всё сдать. Когда он заканчивает, на город уже опускаются сумерки. Ханён чувствует себя плохо. Физически. Он так и не начал носить ни шапку, ни варежки — он почти уверен, что у него жар, и он корит себя за это. Это как-то ужасно, когда среди людей на остановке он замечает Сону — тот сидит на лавке и нервно трясёт ногой, глядя прямо перед собой. Ханёну на секунду кажется, что Сону его ждал; Ханён даже почти верит в это, потому что краем глаза видит, что Сону перестал трястись. Ханён внутренне обрывает себя — глупости. Он не мог. Ему незачем. Сидевший на лавке Сону подлетает к автобусу первым, но у входа пропускает всех, до Ханёна, вперёд. Ханён снова думает: ждал. Снова себя обрывает. Они становятся рядом. Холодно. Ханён надеется, что Сону не решит завязать с ним дурацкий разговор ни о чём. Ханён надеется, что Сону не станет ничего спрашивать ни по поводу вечеринки, ни по поводу того, как у него дела. Ханён надеется Ханён чихает. Сону поворачивает в его сторону голову. Ханён невольно бросает на него взгляд, а затем чихает ещё раз. И ещё один. Он шмыгает носом и невольно хныкает. — Ты простудился, что ли? — настороженно спрашивает Сону. Ханён напрягается, нервничает, почти паникует. Ханён говорит: — Да, возможно. Видимо. Ну, ничего. Бывает ведь. Сону смотрит. Он вглядывается, ища признаки того, что Ханёну плохо. Физически. Сону говорит: — Будь здоров. Ханён отвечает коротким «угу», и через пару секунд чихает ещё раз. Сону хочет спросить что-то, медлит, обдумывает, и спрашивает другое: — Может, зайдёшь в аптеку и купишь что-нибудь? — А, — Ханён шмыгает носом и шлёпает себя по карманам. Из-за того, что автобус останавливается, их немного шатает. — У меня нет денег. — Погоди, — Сону прижимается ближе к поручню, пропуская людей; после, перетягивая рюкзак на грудь, начинает в нём рыться; бормочет: — У меня должно было что-то остаться. Ханён хочет сказать, что не стоит, но ему правда плохо, и он не может в себе найти сил, чтоб противиться. Ханён закрывает глаза. Сону говорит: — Нашёл, — и, наверное, на него смотрит. Может, смотрит долго. А, может, и нет. Может, не смотрел вообще — когда Ханён открывает глаза минуту спустя, Сону разглядывает темноту за окном. Они выходят на своей остановке. Сону придерживает Ханёна под локоть, потому что тот споткнулся у самого выхода из автобуса. Сону начинает болтать о погоде и том, как рано теперь темнеет, о том, что снега нет и всё тусклое, некрасивое, и о том, как спать хочется. Ханён спрашивает: — Что ты делал так поздно на остановке? Он не знает, хочет ли слышать ответ. Сону толкает дверь в аптеку и пожимает плечами: — Задержался в школе, как и ты. И Ханён знает, что он врёт, но больше не спрашивает. Сону покупает ему какие-то порошки. Объясняет, как их принимать, и ведёт до дома, заставляя записывать в телефоне инструкции. — Спасибо, — искренне благодарит Ханён. Они почти пришли. — Теперь я твой должник. Сону молчит дольше положенного, и Ханён на него смотрит. На несколько секунд Ханён забыл, что было когда-то как-то иначе: они вдвоём, идут, разговаривают, и словно как прежде всё. Словно никто никого не хочет поцеловать. Ханён корит себя и хочет провалиться под землю. Тринадцатое декабря. Ханёну значительно лучше — он не знает, что там за порошки такие, но в голове всё как-то вроде светлеет и разбирается, чихать не хочется, да и жара нет. Он не попадает на один автобус с Сону, но, зато, встречает Чанхи. Ханён долго тянет, а потом зовёт его по имени, говорит: — Можешь передать Сону, что я благодарен ему за лекарства? Чанхи пробегается по Ханёну взглядом с головы до ног, а потом хмыкает. — Сам скажи, — он звучит слегка раздражённо. Ханён ощущает смятение. Ханён наконец понимает, что совсем не знает, что происходит с Сону. Пятнадцатое декабря. Соджон предлагает сходить на свидание, но Ханён отказывается — говорит, что ещё учить много, да и нет настроения, потому что погода ужасная. Ветрено, с неба сыплется что-то мелкое, гадкое, между снегом и градом, словно крупа, и не так себе Ханён представлял первый снег совершенно. Двадцатое декабря. Соджон восторженно рассказывает о том, что возле школы наконец-таки залили каток. Они идут посмотреть после уроков. Уже смеркается, но над катком горят фонари; школьники и более юные дети, живущие неподалёку, на коньках и без них, вовсю катаются. Соджон держит Ханёна за руку. Соджон восторженна. Зима — её любимое время года. Она смеётся, глядя на Эрика, который катается, держась за Чанмина и громко прося не торопиться. Ханён улыбается вместе с ней. Все краснощёкие и довольные, весёлые. Ханён замечает Сону. Он топчется на противоположной стороне, руки глубоко в карманах, носом уткнулся в воротник, и смотрит куда-то вниз, вроде. Улыбка на губах Ханёна из весёлой превращается в грустную, но он сам этого не замечает. Соджон тоже. Двадцать третье декабря. Соджон приходит в школу с коньками. Ханён спрашивает, почему она не предупредила его о том, что хочет кататься, на что она только пожимает плечами. — Походишь со мной по бортику, — хихикает, протягивая руку. Ханён ходит, но мёрзнет, и потому оставляет её с подружками. Ханён идёт обратно в школу, чтоб забрать рюкзак, и сталкивается с Сону в дверях. Они коротко переглядываются, но ничего не говорят друг другу. Ханён придерживает дверь, позволяя Сону выйти на улицу, и ещё несколько мгновений стоит так после. Он не хочет признавать, но ждёт, выжидает даже, а потом едва заметно оглядывается и — Сону идёт на каток. Ханён возвращается в класс. Практически все разошлись — только Чанмин всё ещё сидит за своей партой. Он поднимает голову, когда Ханён проходит мимо. Наблюдает, как Ханён возвращается к своему месту и собирает рюкзак. — Чего не с Соджон? — спрашивает. — Замёрз. Ханён громко складывает вещи. Чанмин, стараясь не улыбнуться, говорит: — Понятно. Ханён медленно останавливается. Держит в руках учебник, чуть поджимает губы. Смотрит на Чанмина то ли раздражённо, то ли вопросительно, то ли… несчастно. Чанмин пожимает плечами, мол, ничего такого вовсе и не имел в виду, и всё же улыбается, быстро отворачиваясь. Ханён едва заметно закатывает глаза, продолжая собирать вещи. — Сону, кажется, нравится кататься, — словно бы размышляя вслух произносит Чанмин. Ханён громко бросает пенал в рюкзак. — Он занимался фигурным катанием несколько лет, — сквозь зубы произносит Ханён. — А, тогда всё ясно, — со знанием дела кивает головой Чанмин. И снова смотрит. Улыбаться его уже явно не тянет, но он расслаблен, а взгляд — пристальный. И вот уж кто точно выжидает. Ханён смотрит на него немного исподлобья и почти враждебно. Чанмин поднимается. Он подходит медленно, кладёт на плечо руку и говорит, чуть сжимая пальцы: — Я всего лишь хочу сказать, что ты не сможешь избегать его вечно, Ханён. — Я его не избегаю, — возмущённо протестует Ханён, повышая голос. Чанмин склоняет на бок голову — проходили они через это уже не раз. Он решает подойти с другой стороны: — Я имею в виду, что вам нужно поговорить, Ханён, — Чанмин пытается заглянуть ему в глаза, но Ханён смотрит на свою парту. Чанмин добавляет, словно пытаясь вразумить: — Он ведь твой лучший друг. Ханён слабо хмыкает и мотает головой. — Ты не знаешь, в чём дело, — говорит он, улыбаясь. Чанмин улыбается в ответ. Он кладёт вторую руку на плечо Ханёна и начинает немного его раскачивать. — Конечно же не знаю. Ты же мне не рассказываешь, — упрёк безобидный и не требующий извинений. Чанмин рассматривает лицо Ханёна несколько секунд. Вздыхает. Отпускает его, возвращается к своему месту. Его шаги отдаются слабым эхо. Он сгребает вещи в свой рюкзак, застёгивает его, водружает на свои плечи. Оборачивается. — Я не знаю, что случилось, но чем бы оно там ни было, он явно успел раскаяться. И ты тоже. Так что, — Чанмин пожимает плечами. Всё само собой разумеется, — просто скажи ему, что чувствуешь. Это лучше, чем прятаться друг от друга по углам. Не думаешь? Ханён смаргивает. Отворачивается. — Тебе пора. Чанмин улыбается. Салютует и оставляет Ханёна одного. Ханён убирает рюкзак со стула и усаживается на своё место. Чанмин почему-то думает, что это просто: поговорить с Сону, сказать Сону, что чувствуешь. Если бы Чанмин знал только, как сильно он ошибается. Ханён как-то рвано, небрежно ведёт по волосам, а потом подпирает ладонью голову. Как он может сказать Сону, что скучает? Как он теперь может объяснить, рассказать о том, чего не понимает сам? Любые слова звучат жалко и смешно даже в его собственной голове. Ханён закрывает лицо руками. На улице начинает идти снег. Через пару минут приходит краснощёкий и красноносый Эрик. Забирает вещи, прощается с Ханёном, уходит. Ханёну приходит сообщение от Соджон — она спрашивает, где он сам, и пишет, что собирается поехать домой из-за снега. Ханён поднимает рюкзак и отвечает ей, что уже уехал, а сам отправляется на лестницу, ведущую на крышу. Садится на ступеньки. Темнеет. Ханён прислоняется головой к стене и закрывает глаза. И здесь, на этой лестнице, в полутьме и гулкой тишине, в практически опустевшем холодном здании, снаружи которого начинает бушевать метель, он вдруг чувствует себя совершенно, невероятно одиноким. Внутри это больше похоже на осознание и констатацию, и потому не так уж и больно, как могло бы, но на грудь всё равно словно бы опускается тяжёлая плита. Время словно растягивается, и Ханён не смотрит на телефон совершенно, так что не знает, сколько сидит здесь. В маленьких окошках над ведущей на крышу дверью совсем темно, и он решает, что можно уже и выйти. Поднимается на ноги, берёт рюкзак и идёт вниз, чтоб забрать куртку и переобуться. По пути не встречает ни единой живой души, хотя в коридорах горит свет. Охранник внизу улыбается ему и сочувствующе кивает — думает, что Ханён сидел в библиотеке и готовился к экзаменам. Ханён плотней кутается, выходя на улицу. Снег валит такой, какого он не видел уже давно. Ханён спускается с крыльца и щурится на остановку, которая далеко впереди, а потом поворачивает в сторону катка. Он смотрит под ноги, не чувствуя ничего, кроме холода, и поднимает глаза только тогда, когда до импровизированного катка остаётся двадцать метров. И кажется, словно бы всё вокруг — сплошное белое, и среди белого этого одно только чёрное пятно. Лежит себе. Ханён подходит ближе, а потом ступает на скользкий лёд, в ушах завывает ветер, Ханён щурится. Он медленно, но упорно шаркает в сторону своей цели до тех пор, пока не останавливается прямо над Сону, лежащим, раскинув руки и ноги, на льду. У Сону глаза закрыты. Ханёну на секундочку кажется, словно его сейчас совсем занесёт снегом, и тогда он попросту перестанет существовать. Ханён спрашивает: — Что ты делаешь? Сону открывает глаза. Он щурится, а потом поднимает голову, а потом садится, глядя на Ханёна. — А ты? Ханён молчит. Сону поднимается. Они стоят близко, потому что холодно и закладывает от шквалистого ветра уши, а в лицо то и дело снегом бьёт. — За лекарства пожалуйста, — говорит Сону, отряхиваясь. Значит, Чанхи, всё же, передал. Значит, не всё так плохо, и у Сону всё ещё есть друзья. Ханён чувствует некоторое облегчение. — Зачем ты позвал меня? Сону смотрит прямо в глаза. Ханён вдруг осознаёт, что не может отвернуться. Он вдруг чувствует себя загнанным зверем. Голова отказывается соображать. — Там будут и Эрик, и Ёнхун, и Соми, — начинает Ханён медленно. — Нет, — нетерпеливо прерывает его Сону. — Зачем тебе там я, Ханён? Сону смотрит на него как-то отчаянно и тяжело. Ему больно. Ему всегда больно. И это — вина Ханёна. То, что он несёт с собой на протяжении стольких лет. Ханён сглатывает. — Поедем домой вместе? — спрашивает Ханён. Сону смотрит ему в глаза. Его губы начинают растягиваться в улыбке, и он хмыкает. Сону медленно мотает головой, не моргает, но по щекам всё равно крупные, горячие слёзы. Они стекают вниз быстро, стягивают замерзающие щёки. — Нет, Ханён, — его голос дрожит, как от смеха. — Не поедем. Улыбка начинает превращаться в гримасу — Сону разворачивается и поспешно, слегка агрессивно шаркает прочь. Ханён хочет откинуть голову и, наверное, громко застонать — в его сознании бьётся «всё не так, не то, чёрт», и он не знает, как ему быть. Он смотрит Сону вслед, а потом кричит его имя, надеясь, что тот обернётся. Сону не оборачивается. Двадцать пятое декабря. — Я знаю, что итак слишком много прошу, но, Сону, пожалуйста. Дай мне время? Я не понимаю сам многого, и потому я не могу ничего обещать, но я точно знаю, что… Мне тяжело без тебя. Просто не сдавайся, ладно? Ханён смотрит на себя в зеркало ещё несколько секунд, страдальчески заламывает брови и бормочет: — Не то. Не то, не то! Он запускает пальцы в волосы и ерошит их, он злится, фырчит, словно паровоз, снова становится напротив зеркала. — Ещё раз. Успокоившаяся к ночи метель с утра разбушевалась с новой силой. За окном снег валит хлопьями. Ветер сильно раскачивает деревья. В комнату Ханёна заглядывает сестра и интересуется, не может ли он сходить с ней в супермаркет. Уже в лифте она спрашивает: — Ты точно не хочешь остаться праздновать с нами? Там ужасная погода. — Я уже пообещал, что приду. В супермаркете играет рождественская музыка. Многолюдно. Сестра перечисляет попунктно список продуктов, и Ханён параллельно ищет их, бросает в тележку. — А на ночь ты вернёшься? — сестра смотрит с надеждой. — Онни тоже уходит. Мы с мамой вдвоём останемся. Ханён отвечает улыбкой. Сестра надувает губы, но она не обижена — уже привыкла. К Соджон Ханён приходит самым первым. Она обнимает его и восторженно рассказывает обо всех играх, которые успела придумать. Ёнхун и Чанмин приходят вместе, следом Эрик и Соми, Люси, Соын — Ханёна никто из них не интересует. Он ждёт. Играет музыка, Соджон включила разноцветные огоньки, все танцуют и веселятся. Соми и Люси ловят под омелой, и им приходится поцеловаться — на дружеский чмок в губы Эрик только закатывает глаза и говорит, что с ними вообще не весело, и тогда Соын принимается бегать за ним с омелой, крича параллельно, что сейчас ему точно станет очень и очень весело. Чанмин смеётся. Музыка вибрирует сквозь тело Ханёна. Он чувствует её своим сердцем и горлом — она словно сжимает его изнутри. Ханён поглядывает на часы. Он берёт свой стаканчик с пуншем и подсаживается к Соджон, играющей с Ёнхуном в карты. — Кто выигрывает? — спрашивает. — Я, — довольно отвечает Ёнхун. — Погоди-погоди, — Соджон берёт ещё несколько карт из колоды. — Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. — И пока что, судя по всему, последним смеяться буду я, — Ёнхун выкладывает три девятки. Соджон цокает языком, забирая их. Ханён ещё некоторое время наблюдает за ними. Смотрит на часы. — Сону что-то нет, — бормочет он, а потом смотрит поочерёдно на Соджон и Ёнхуна. Соджон смотрит на время. Пожимает плечами. — Мне кажется, глупо надеяться, что он придёт. — А что, кстати, между вами произошло? — спрашивает Ёнхун, отрываясь от карт. Ханён загадочно ухмыляется, а потом поднимается и выходит на кухню, позволяя лицу принять обеспокоенный вид. Он пролистывает список контактов, находит номер Сону. Пальцы немного дрожат. Ханён нажимает на кнопку вызова. Гудки бесконечно долгие. После них включается автоответчик. Ханён пытается дозвониться до Сону ещё несколько раз, но тщетно. Ханёна бьёт мелкой дрожью, как если бы он замёрз сильно. Он возвращается в гостиную и садится на диван — Соджон как раз собрала всех, чтоб поиграть в «я никогда не». — Окей, Эрик начинает, — деловито командует она. — Ну и почему я?! — Потому что ты младший, — Соын показывает ему язык. Эрику нечего противопоставить. — Итак. Я никогда не, — Соджон прикладывает к губам палец, — целовался с незнакомым человеком. Эрик морщится — она что, ожидала положительный ответ? — Мой черёд, — говорит Эрик, отворачиваясь от Соджон и глядя теперь на Соын. Он то ли правда задумывается, прежде чем сказать, то ли только делает вид: — Я никогда не изменяла своему первому парню. Соын буравит Эрика взглядом, а потом делает глоток, закатив глаза. Все принимаются улюлюкать, Эрик довольно ухмыляется, Соын старается перекричать шум: — Бывшему, прошу заметить, и он оказался тем ещё гандоном. — Это все итак знали, — говорит Эрик. Соын ударяет его по бедру. Эрик, смеясь, наклоняется и целует её в макушку. Соын кладёт руку ему на щеку и отталкивает. Она смущена, да и не особо ей хочется, чтоб все смотрели на их щенячьи нежности. — Моя очередь! — она поворачивается к Ёнхуну, стараясь перетянуть всеобщее внимание на кого-то ещё. — Я никогда не считал себя бисексуалом. Люси начинает беззвучно смеяться и бить себя по коленке. Все затихают — ждут. — О, Соын, пошла ты, — Ёнхун, буравя её взглядом, делает глоток. Все принимаются оживлённо заваливать Ёнхуна вопросами о том, как он понял и кто же его первый краш мужского пола. Ханён улыбается. У него вибрирует телефон. Он достаёт его, стараясь не сильно отвлекаться от беседы, и открывает пришедшее сообщение. — Так, всё, хватит. Хватит! — Ёнхун отбивается от продолжающих лезть к нему с вопросами друзей и обращается к Ханёну. — Ханён! Я никогда не был влюблён в своего лучшего друга! Все поворачиваются в его сторону. Ханён отрывает взгляд от экрана телефона, и смотрит на всех по очереди. Хмыкает. Ставит стакан на стол. — Чёрт. Это кое-что срочное, — машет телефоном. — Прошу простить, сейчас приду, — говорит он довольно весело, а затем поднимается и идёт наверх. Музыка приглушённая, и потому то, как он быстро взбегает по лестнице, слышно всем. Молчание повисает неловкое. Разноцветные огоньки на потолке, пунш с водкой, метель, пару часов до Рождества. — Я спросил что-то не то или мне одному так кажется? — подаёт Ёнхун голос. — Ну он же не выпил, — бормочет Соми. — Значит, не в этом дело. Соджон встаёт. Она подходит к колонкам и выкручивает их на максимум. Поворачивается к своим гостям и с улыбкой кричит: — Давайте танцевать! Чанмин хлопает Ёнхуна по плечу и говорит, что сходит проверить Ханёна. В ванной практически тихо. Ханён слышит, как Соджон включает музыку громче. Ханён щёлкает дверным замком и включает воду. Опирается на раковину и смотрит себе в глаза. Ему кажется, что они выглядят мёртвыми. Он пытается улыбнуться. Ким Сону: Хватит надо мной издеваться. Отвали от меня, и мы квиты. Ханён не понимает, что за странный звук разносится по всему помещению, пока не приходит осознание, что это его собственный скулёж. Ханён хочет написать, хочет сказать, но руки слабые и не слушаются — он роняет телефон прямо в воду. — Блять! — он ударяет рукой по раковине, и всё, что на ней стоит, жалобно вздрагивает. — Блять, блять, блЯТЬ! Глаза застилает влагой, Ханён всхлипывает, и всё его лицо какое-то мокрое; он прижимает к себе левую руку: обхватывает пальцы, прижимается губами к костяшкам, опускается на холодный кафель грузно и тяжело. Чанмин стучит в дверь и что-то спрашивает, но Ханён его не слышит. Он чувствует себя почти так же, как тогда, тогда, на лестнице, только ещё хуже. Как если бы каждая секунда боли, испытанной Сону из-за него, вернулась к Ханёну, усилившись в сто раз. В следующее двадцать пятое декабря Ханён словит Сону под омелой. В следующее двадцать пятое декабря Сону снова поцелует его, и Ханён В следующее двадцать пятое декабря, и после него, впредь всё будет хорошо. Сегодня Ханён об этом не знает.