По горячим следам

КАФЕ ПОД НАЗВАНИЕМ «U».

      Желание забить на все это дело родилось у Юнги еще в шесть утра, когда он, налив себе очередную кружку кофе, после которой живот свело болезненными спазмами, пообещал себе меньше употреблять кофеина. Решение оставить все это к чертям собачьим появилось между одиннадцатью утра и часом дня, когда один из его сотрудников, Ким Тэхен, свалился на пол в приступе обморока, после чего его пришлось в срочном порядке госпитализировать. Вердикт по посыланию нахуй всё вокруг пришло около пяти вечера следующего дня, когда даже он начал залипать на каждом предмете. Мин просто зашел в кабинет, сказал валить всем, кто хочет дожить до завтра, и сам спокойненько прошел с вещами на выход. Через минуту офис опустел.       Домой Юнги ехал уже в более приподнятом настроении. Мысли о предстоящей горизонтальной поверхности возносили его бренное тело до небес. Но затем, они же, спустили его вниз на землю, когда так услужливо нашептали о пустом холодильнике. Церемониться брюнет не стал. С главной дороги он свернул налево, проехал три квартала, снова свернул, но уже в правую сторону и оказался в до боли знакомых местах. Этот район был, честно говоря, опасным, и уж тем более не являлся пригодным для жизни с детьми или семьями. Но, как и в любом другом городе, в трущобах тоже должен кто-то жить. Сам Юнги переехал около года назад, и ему нравилась его небольшая, уютная квартирка холостяка, на двадцать пятом этаже высотки, до безобразия. Сюда он заезжал исключительно поностальгировать на лавочке родной баскетбольной площадки, или забежать в старенькое кафе на углу перекрестка, вывеска которого давно осталась за кадром. Некоторые ее буквы стерлись, остальные отвалились или были оторваны местными хулиганами. Пожилой мужчина, которому принадлежало данное место, перестал восстанавливать ее после атаки, этак, четвертой. Юнги тогда было около десяти. Здесь же стоит его первое фортепиано, на котором, в годы его юности, играли посетители заведения, и, иногда, он сам. Теперь его старый коричневый друг служил лишь как красивая декорация.       Завернув на парковку и оставив там машину, Мин выбрался на свежий воздух, потянулся и направился в сторону дверей. Все его мысли занимала работа, поэтому, столкнувшись с кем-то, имеющим ярко рыжие волосы, на входе в кафе, название которого сократилось до «U», он не обратил на это никакого внимания. Лишь коротко извинился, услышав в ответ то же самое, сказанное хриплым, прокуренным голосом. Беды ничто не предвещало, поэтому настроение на личном графике брюнета медленно повышалось до отметки «жить можно». Забрав приготовленный заказ и, по привычке, кинув в банку для пожертвований пару мятых купюр, Мин мысленно возликовал так, что можно было петь серенады. Тихо. И исключительно у себя в голове. Но, только выйдя на, уже начинающую темнеть, улицу города, Юнги вдруг резко остановился в дверях и сказал громкое душещипательное «сука, блять, какого черта», а под ногами в это время мелодично прозвенели ключи наверняка того самого «прокуренного, хриплого голоса», ведь больше тут никто не появлялся. Совместные планы с кроватью были отменены до лучших времен.       К концу дня Юнги был раздражен так, как никогда в жизни. Эта блядская рыжая шевелюра испарилась так же быстро, как и появилась, а расспрашивать в кафе про какого-то левого мужика, пусть и с ярко выраженной внешностью, было плохой идеей, потому что «черт его знает, что это за человек, был тут впервые». А номера телефонов и паспортные данные на ключах от дома писать как-то уж совсем не принято. В голову пришла совершенно гениальная идея, но вызвонить хоть кого-нибудь из отдела судмедэкспертизы было весьма проблематично. Эти мудилы, среди своих баночек и скляночек, на посторонние шумы не обращают совершенно никакого внимания, а разговаривать на темы, не связанные с работой и кровью не желают вовсе. Пришлось задавить авторитетом, прибавив к этому «я начальник бля бля бля*». В совокупности на это ушло около часа, и теперь брюнет мог спокойно заехать и проверить отпечатки. Зачем он вообще искал владельца этих ключей — не понятно. Но оставить все как есть, Юнги не позволяла воспитанное матерью чувство справедливости. И совесть, которая, оказывается, еще гуляла где-то на задворках его израненной души.       Ближе к девяти погода за окном испортилась холодным неприятным дождем. Шуга поморщился, сильнее укутываясь в плащ. Эти предосенние ПМС матушки-природы ему совершенно не нравились. Спать хотелось до неприличных слов, а готовые результаты по отпечаткам пальцев принесли только минуту назад. Теперь осталось надеяться, что этот «дряхлый голос» есть в базе данных. И, о чудо, ровно через еще один безнадежно потраченный час Юнги узнает, что курящему мужику на самом-то деле едва перевалило за семнадцать и что учится он на первом году старшей школы. А попал он в соседний от Юнги участок довольно глупо и до тошноты банально: пьяная драка возле клуба. Но это ничуть не помешало чувству обиды и злости притупиться, а гордости за себя любимого показаться где-то за углом дальней улицы. Теперь дело оставалось за малым.       К половине первого уставший брюнет стоял возле старого, разваливающегося дома. Злость заколыхалась вновь, спать стало необходимым, а виновник его бед опаздывал так, словно являлся, как минимум, бессмертным. Но вот вдалеке показалась ярко рыжая голова и скорость ее приближения не могла не радовать глаз. Только наорать на рассеянного ребенка у Юнги не получилось. Мир пошатнулся в тот момент, едва чуть испуганные, но от этого не менее красивые глаза оказались напротив.