По горячим следам

НАША ЛЮБОВЬ ЗАКОНЧИТСЯ В АВГУСТЕ.

— Мужчину рядом с вашей матерью вы тоже видели впервые? — раздается мужской голос, и Сокджин выныривает из своих болезненных воспоминаний так, будто его резко вытащили из воды — звуки вдруг снова начинают достигать его ушей. В голове все так же стучит, а настроение лишь ползет ниже, будто нарочно проверяя выдержку молодого человека. — Да, — отвечает Сокджин, думая о том, что его жизнь и правда похожа на дешевенькое кинцо, снятое любителем на простенькую камеру телефона — настолько сценарий был отвратительным. — Сможете ли вы распознать его лицо, если мы предоставим вам фотографию? — Думаю, что смогу, - неуверенно тянет мужчина. — А что вам известно об их делах в Корее? — продолжает свой допрос адвокат, а Джин думает, как у того хватает только выдержки слушать такой бред уже целый час. — Совпадение ли то, что она искала именно ту площадку, на которой вы встречались с Обвиняемым каждое воскресенье? — Не знаю, — говорит розоволосый ни секунды не колеблясь, и все же не удерживается от того, чтобы надавить на висок, в попытках уменьшить боль хоть на секунду. Ему кажется, что кровь вот-вот начнет хлестать из него океаном, и он судорожно вспоминает, взял ли с собой необходимые лекарства. Адвокат же будто не замечает состояние мужчины, продолжая допрос в том же духе: — Можете ли вы сказать, кем приходится тот мужчина вашей матери? — Кажется, это был ее брат? Я не нашел о нем почти никакой информации, но мне показалось, что они были довольно похожи лицом, хотя, признаться честно, я все же плохо помню тот день, а семейных фотографий, к сожалению, со стороны настоящей матери мне не оставили, — гаденько тянет Джин, цепляя на себя постное лицо и с ужасом осознает, что нахватался этого у Юнги. Взгляд снова падает на скамью позади, но увидеть друга ему не удается. — Ясно, — кивают в ответ, не замечая провокации. Глаза бегают по вопросам, видимо соображая, что следует спросить дальше. Судья почесывает бороду, явно делая какие-то свои пометки в голове, периодически посматривая на скамью с присяжными. Сокджину от этого становится хуже. — Когда вы узнали о своей болезни? — звучит в тишине зала и розоволосый кожей ощущает, как стервятники позади него напряглись в ожидании. От такого мимолетно проскользнувшего сравнения ему становится не по себе. Под ложечкой отчаянно засосало, мысли тревожно закопошились в черепной коробке, но пока еще не были способны оформиться в нечто вразумительное. — В августе две тысячи шестнадцатого года… — в голове вдруг что-то щелкает и Джину резко понимается — вот оно — сосущее под ложечкой и тревожно копошащееся в голове. — Значит в детстве вы даже не подозревали о своей болезни? — кажется в голове щёлкается не только у Сокджина, потому как взгляд напротив резко впивается в розоволосого будто шипы от колючей проволоки - не слишком больно, но достаточно для того, чтобы раздражать. — Я… я чувствовал, что мой иммунитет гораздо слабее, чем у других детей… — заикнувшись в самом начале, все же тянет Сокджин. Мысль о неизбежном ехидненько выруливает из-за угла. — Значит в детстве серьезных приступов не случалось? — Нет, — говорит некогда крутой судмедэксперт, сейчас же являясь безработным инвалидом немного за тридцать. Жизнь нехило так его потрепала и сейчас готовится потрепать его еще больше, вот только на этот раз кое-кому все же придется сделать чистосердечное признание, которого мужчина ждал уже очень давно. Жаль только, что смысла это больше никакого не имело. — А когда произошел первый серьезный приступ? — … в августе шестнадцатого года… — отвечает Джин, — мы тогда много ругались… — непроизвольно срывается с губ и голова начинает нещадно кружиться. — Мы? Расскажите об этом подробнее…