Не парься

В этом классе с новым учебным годом появился новенький мальчик. Очень тихий, с неприметной внешностью — с русыми волосами, серыми глазками и какими-то мышиными чертами лица. Но он был неформалом. Дело в том, что этот парень старался при любом попавшемся случае надеть маленькое ведерко на свою голову. В ведерке были прорезаны дырочки, представляющие собой миленькую такую улыбающуюся рожицу, а заодно и дающие парню дышать и не считать все стены и двери в здании школы и деревья по пути к ней. Ведроносец родился и рос в довольно богатой семье. Отец мальчика был актером, так что постоянно пропадал на съемках и не интересовался жизнью сына. А мать на удивление работала в местном РайОНО, занимала важную и влиятельную должность и удовлетворяла с подчиненными все желание доминировать (и работала там только для этого, мужа и чадо тиранить она не хотела, потому что нужны были и те, кого она закармливала пряниками до смерти, оставляя кнут пылиться). Женщина знала о странностях сынка и считала это глупостью, но считала, что лучше пусть сын будет сам учиться и набивать шишки, а никто другой ему все равно не объяснит, что хорошо, а что плохо. Возможно ее политика правильная, у всех свои взгляды на воспитание детей и подростков, но, заглянем в будущее, парень вырос вменяемой личностью, пусть и несколько странной и безумно творческой. Но это будущее. А вот недалекое прошлое. На уроках, во избежание конфликтов с учителями, ведро приходилось снимать и нежно сажать на соседний стул, ибо сидеть с парнем отказывались все. Он вообще был таким тихим, что не будь бы у него «боевого» шлема, о его существовании забыли бы через неделю. Сначала окружающие на него смотрели с подозрением и с испугом. И никто из учителей не хотел спрашивать у сына какой-то там важной тётки в местном РайОНО, зачем он носит это на голове. А ученики питались удивительнейшими слухами, не желая разрушать себе удовольствие гадать. Кто-то предполагал, что он стесняется прыщей (которые у него были, но не в таком уж шокирующе большом количестве), кто-то думал, что он просто психически нездоров, кто-то говорил, что он скрывается от всех просто потому, что редкостный гад — логично ведь, что приличным людям скрывать вообще нечего. Но всех этих людей объединяло одно — они никогда не встречались со столь странными личностями, так что даже местные переходные стадии эволюции между питекантропом и гопником были шокированы и обходили это чудо стороной. Пока что, разумеется. А потом кто-то, имя которому Вася, осмелился спросить. И ответом было: «Это — часть моей души, я так самовыражаюсь». Васёк почесал репу, усмехнулся и пошёл по своим делам, ковыряя в ухе. Но ведь это мирный парень, а впереди самое мясо… На второй день решила спросить Таня. Ее интересовали подобные личности — странные и несколько забавные. Девушка сама не понимала, испытывает ли она симпатию к таким людям или презирает. Что-то среднее, наверное. Как бы оно ни было, ответ был тот же. — Это какая-то субкультура? — Нет, так самовыражаюсь лично я… — Но есть какой-то то ли диджей, то ли хрен кто… — начала было девушка. — Может быть и есть, но это не более, чем совпадение, я никого не изображаю, — немного раздраженно оборвал ведроносец. — Ладно, как тебя величать-то? — Меня? Да это самое… Кирилл Тимохин. — Хорошо. Ты, это, осторожнее. В нашем классе тебя еще поймут, но остальные — акулы, будут тебя кусать за лодыжки. Точнее, я хотела сказать, тут такая гопота… — Из-за этого я и сменил школу. Но ничего. В этот раз я выдержу. Я не собираюсь прогибаться под общество. Они не заставят меня. Я верю в себя. И двигаюсь дальше, — с этими словами он подвигался в кабинет. Таня была еще больше ошарашена, чем вчера Вася. Она не могла поверить, что такие наивные олени существуют за границами мультиков, книжек и ваккуума. «Вот наслушаются своих мотивирующих песенок, а потом творят всякий трэш… Ничего, скоро тебя спустят на землю». В столовой этот парень не ел. Бутерброды не помещались в прорезанную дырочку, а принципы почему-то не позволяли расстаться лишний раз с этим ведром. Над ним, разумеется, все ржали, не успевая жрать. А потом бесстрашная заучиха вежливо попросила его либо снять ведро, либо выйти из столовой, иначе «Жорочка подавится». Жорочке было семнадцать, он весил сто килограмм и цитировал Ницше. И ржал (похрюкивая) он так, что разлил на свои пухлые коленки бесценный напиток богов — компот из груши дички. А Кирюша вышел из столовой, гордо повесив нос и заодно ведро. Бесстрашный поступок заучихи вдохновил других учительниц, особенно старшего поколения. «Киря, зачем ты так ходишь?», «Мальчик, ты же будущий мужчина, защитник Родины!», «Ведро для чего?». Сначала вежливо, но с колкой усмешкой, что, впрочем, парень игнорировал. Потом пошли приказы «СРОЧНО СНЯТЬ!!!», затем угрозы выгона из школы. И однажды мальчик ответил чётырем матерям (или бабушкам?) школьного порядка: — У моей мамы больше власти, чем у вас всех вместе взятых. И не только касаемо вёдер на моей голове! — он сказал это с каменным лицом (если его выражение можно было увидеть за слоем боевого шлема), но больше ему не пришлось повторять это, ибо слухи между сороколетними учительницами летают как пули, иногда пробивая тех, кто моложе и менее коммуникабелен. Можно было бы подумать, что с плеч мальчика свалился весь груз проблем, но главной проблемой на его плечах было ведро, которое все еще было. Появилась новая загвоздка, стоило разгвоздиться другой. На четвертый день Кирилла нашла банда из трех панков с гоповатыми наклонностями. — Ты чё? Ты нормальный вообще? — крякнул Юра, пытаясь сорвать ведро с головы, но мальчик быстро срагировал и ухватился за ручку. — Пацан, ну че ты? — спросил Игорь, а Миша промолчал. — Я так самовыражаюсь. Не трогайте меня, я вас же не трогаю. — Нет, парень, ты подробнее. — Ну нравится мне. Это личное. — А нам не нравится. Снимай давай. И рассказывай, в чем дело. Кто фонарик поставил? Не стесняйся, мы ребята простые. — Нет! — закричал парень и вдруг бросился в сторону бежать. Очень резко и неожиданно, без обиняков, просто побежал, стукаясь лбом о ведро, но бережно придерживая ручку, чтобы оно не свалилось. Шайка его не стала догонять. Однако, убегая от этих трех панков, он наткнулся на одну самку панка, которая, впрочем, была не меньше этих трех вместе взятых. — Пацан, ты че? А, этот самый… Пацантре, привет! — крикнула она всем членам шайки сразу. — Сонь, ну, а чо он? — Ну, а вам какое дело, чо? — она повернулась к однокласснику, ласково посмотрела на него и заговорила неожиданно заботливо и вежливо, перебивая робкий рокот своих друзей. — Парень, я тебе вот честно говорю — лучше сними это ведро от греха подальше. Не знаю, что там было у тебя в прошлой школе, но в этой ты уже стал главным объектом слухов и насмешек. Хочешь проблем? Тебе их устроят. У нас относительно толерантный народ, но даже они не могут нормально воспринять это твоё ведро. Хочешь выражаться — стрижечку сделай особенную, не знаю, хоть юбку напяль, но ведро тебе не простят. Когда она закончила, три ее друга смотрели на нее восторженно, словно Соня была великим оратором и дипломатом. — И ты одна из них, верно? Ты не первая, кому я говорю — это часть МОЕГО самовыражения, я это придумал и я буду таким, потому что лично я хочу именно так. Мне всё равно на ваши грязные слова, я буду двигаться дальше. — А когда тебе начнут насиловать мозг учителя и вызывать в школу родаков? — вставил мудрое слово Игорь. — Пусть насилуют, я ведь не первый, к кому они придираются, — после этих слов он ненавистно в упор посмотрел сквозь отверстия на Соню, которая вообще-то защитила его. И Кирилл, хоть и сказал невпопад, сам того не зная, угадал. Этих троих отчитывали за курение за уличным туалетом, Игоря год назад — за сбритый висок, а еще за то, что кто-то пронюхал, что они однажды стащили лежащие возле магазина три средних бутылки слабого, но пива (хотя их было больше), осушили по половине (хотя Миша умудрился выжрать всю свою), а так, как они оказались просроченными, выблевали всё тут же, а судьба так распорядилась, что дело произошло под окнами квартиры тогдашнего хахаля заучихи на первом этаже, которая не могла такое не разнести всему педогогическому коллективу школы. — Поступай как знаешь, только потом потом не ной, — ответила Соня, посмотрев в его полные благодарности глаза. — Спасать тебя никто не будет. Близжайшие пару дней всё, что слышал парень, находясь в толпе — перешептывания за своей спиной. Поэтому на переменах он старался уходить в отдаленные уголки школы, чтобы не слышать этого всего. Иногда ведроголовый даже плакал, да так тихо, что только блестящие красные глаза, выглядывающие из отверстий, выдавали его. Но таких уголков было довольно мало, и никто не гарантировал, что вот сейчас мимо пройдет кто-нибудь, кто засмеет его, постучит по ведру или просто посмотрит на него как на идиота. Да, даже один лишь взгляд делает порою больнее, чем тысячи ножей или ушибленный мизинчик. Однако однажды к нему подошел тот полный парень с зелеными волосами, которого звали Владлен Рыбкин. Он просто спросил: «Как жизнь?». Впервые разговор с кем-то из этой школы начинался не с ведра, а с формальных слов, а даже их никто не удосуживался сказать. — Не очень… — ответил Киря. Вообще-то он мог ответить и пожестче, потому что вряд ли у кого-то могли быть сомнения на счет подавленности ведроносца, но его очень удивили вежливость и дружелюбие в голове одноклассника. — Чего ты в темноте сидишь? — спросил Владлен, с искринней добротой смотря ему в глаза. — Да вот, понимаешь… — тут в душе засветилась надежда. Надежда, что он, наверное, нормальный. Что его здесь кто-то может понять. Понял один — поймут и другие. Появилась уверенность и бесстрашие. Вдвоем их не возьмут. — Пошли. Парни вышли в освещенную часть коридора. Там была стоянка шестиклассников, ожидающих географию. Все внезапно оторвались от своих дел и повернули длинные и не очень шеи (у одного мальчика ее вообще не было, но даже его головка с блестящими поросячьими глазками повернулась к ярчайшим людям этого места). Кто-то начал перешептываться, но никто не подошел и не сказал ничего парням лично. Кирилл впал в какую-то странную полуэйфорию. Он не понимал, что происходит, все вокруг плыло, а окружающие звуки пролетали мимо ушей. Впервые он чувствовал себя полноценным. И ему ужасно хотелось обнять Владлена и при этом показать средний палец всем, кто был против его ведроносного имиджа. Зеленоволосый дотронулся его плеча. Ведроголовый очнулся, когда они уже поднимались по лестнице. — Ты чего летаешь? — усмехнулся Владлен. — Ладно тебе. Меня зовут Владлен, если ты мог заметить. Какую музыку любишь? — Э…электронную, разную. У меня все так… рассеянно… с жанрами, да. — Ты и сам немного растерянный, но… но на удивление, если я понял тебя правильно, в общем-то я слушаю то же. Парни и, как тогда чувствовал или хотел чувствовать Кирилл, потеницальные лучшие друзья, шли до самого кабинета, болтая о любимых исполнителях. На половине пути их застал звонок, так что эти два фрика не смогли прошествовать мимо толпы, которую должны были развлекать. Этот день прошел лучше некуда. Кирилл и Владлен нашли общий язык, им было вместе хорошо, как не было хорошо ни с кем и никогда. Зеленоволосому ведь тоже не везло: его считали дурачком, странным и вообще «не пацаном», однако ему удавалось общаться с Витей даже вне школы. Но именно с Кирей он чувствовал себя в своей стихии. У этих двоих людей на девяносто процентов совпадали интересы, вкусы и взгляды на жизнь. Одноклассники сначала начали шутить, что парни — идеальная парочка, как бы не закрутили роман (учитывая, что оба по внешнему виду и по установкам в головах «четких пацанчиков» собой не представляли цисгендерных натуралов), но через урок эти шутки показались кислыми и скучными. Нормальным людям это не показалось смешным изначально. Особенно добрые и моральофаж… высокоморальные то бишь люди даже порадовались, что эти двое странных парней нашли себе хорошего приятеля, но большинство в эти дела вообще не лезли. И казалось бы, лучше быть и не может. Витёк, довольно близкий по духу этим двоим, даже немного пересекся с Кириллом, но последний был зажат, чем разочаровал одноклассника, который бросил попытки с ним сдружиться. «Если захочет, он сам подойдет и заговорит, а так выходит, что я его мучаю», — подумал Витя, при чем подумал отнюдь не глупую мысль. Но Владлена Кирилл не стеснялся, и скрывать ему нечего было, так что жизнь, казалось в те минуты, полностью наладилась. Но судьба сложилась так, что в следующий вечер Владлен на дне рождения сестры отравился и слег в больницу, а Кирилл остался снова один на один с этим ужасным миром на близжайшие несколько дней. Пока родители Владлена молились, чтобы Бог забрал его душу, если мальчик не проснется, высохнув от обезвоживания, пока зеленоволосый атеист, шатаясь, каждые пять минут бегал к раковине, пока бабайка, которая жила в под кроватью в этой полупустой палате, мучилась, от не дающего ей спать скрипа и топота бедного мальчика, Кирилл спокойно лежал на кровати в своей кроватке, в наушниках пытаясь изучать творчество Металлики, хотя в глубине души знал, что делает это лишь потому, что «это классика, это знать надо». Он так же изучил творчество Роллинг Стоунс и Дэвида Боуи, потому что все старое — это стильно, и от этого растут музыкальные усы, лапы и хвост. Когда бабайка, поняв, что мальчику больше нечем рвать, со спокойной душой вылезла из-под кровати и залезла на подоконник, чтобы посмотреть оттуда на ночные виды Череповца, когда родители мальчика уехали домой, а сам больной толстыми пальчиками набрал сообщение по мессенджеру для своего новоиспеченного друга (у которого предварительно взял номер телефона еще в школе), у того играл «Enter Sandman», прерванный внезапным пиликаньем, которое нечасто беспокоило одинокого волчонка. «охренеть как повезло, меня укатили в больничку» «Что такое?» «отравился салатом сорян, не смогу завтра прийти, но ты не кисни». Если бы было легко не киснуть, Кирилл бы… не киснул бы. Ведроголовый снова был одинок. Он снова прятался, он больше не смотрел на мир через призму счастья в лице нового друга, а ведь эта призма, хотя и не была лунной, давала ему силу. Прадва, ему ничего больше не говорили, потому что появилось множество других более актуальных и любопытных вещей, чем какой-то унылый забитый фрик, с которым подружился более адекватный и веселый другой фрик, но были единицы штук людей, которые пытались его задеть. Этим штукам было, как правило, не более тринадцати лет, но некоторые были крупнее отдельных одиннадцатиклассников и уже брились через день. Во вторник второй недели всё это оборвалось в один миг. У 9 «Б» класса был урок биологии. На последнее парте, ёрзая, сидел какой-то восьмиклассник-двоечник (выглядящий старше и опаснее половины одиннадцатиклассников школы), который что-то дописывал или переписывал. Почти в самом конце урока Кирилла начало тошнить. Он попросился выйти и пулей вылетел в коридор, а из него — в близжайший мужской туалет. Как только с утренней яишницей с колбаской и помидорками было покончено, прозвенел звонок. Теперь можно было точно не спешить. Парень умылся и посмотрел на свое бледное мышиное лицо в зеркале. Он пялился в отражении около минуты, пытаясь понять, что с ним не так. Ведро ведь осталось в кабинете! Парень не менее быстро рванул обратно, но на месте не нашел ведра. В горле застрял комок, только уже не тошноты физической, а морального страха. Кирилл зашел в лаборантскую и дрожащим голосом спросил Клавдию Михайловну: — А где моё ведро? — Ведро? А, так это, Дима забрал, который из восьмого, сказал, что тебе передаст. Разминулись, да? Ну беги, может он недалеко ушел, вышел только что. По-моему у них дальше будет физика. «Ну как это только что, если я его не встретил?» Кирилл выбежал из кабинета и остановился посреди коридора. А если не физика? В любом случае стоило поискать возле кабинета, который, к слову, находился рядом с туалетом, тем самым, где парень облегчил свой желудок. Но там этого мордоворота не оказалось. Он спросил у одной девочки, которая предположительно могла быть в его классе и не прогадал. «А, я видела, Дима с тем ведром был. Это твоё, да? Он в туалет с ним пошел». Безведроголовый на данный момент мальчик забежал в туалет. Там мыл руки Миша, который панк (хотя, если он мыл руки после туалета, его принадлежность к этой субкультуре была под большущим вопросом). — Аккуратнее, там твоё ведро, но не иди, оно в дерьме, — ответил он, с абсолютно серьезным и даже немного напуганным выражением лица. — Чего? Нет, ты не заставишь меня расстаться с единственным моим другом. И он храбро открыл дверь, за которой были все кабинки. И за ней его ждал Дима, который быстро надел ему на голову это ведро и пнул ногой в пах. Кирилл со стоном упал и почувствовал, что еле дышит. Ведро было в прямом смысле в дерьме — теплом, зловонном и липком. Мальчик снял ведро с головы, откинул в сторону и начал наблюдать за сверающими пятками восьмиклассника. Однако Диме Миша не дал уйти, ударив в глаз. Послышался голос Сони: — Мы уже устали ждать, щас звонок будет! — Иди помогай! — ответил, еле сдерживая хулигана, панк. И в мужской туалет ворвалась женщина, за ворот рубашки вытянувшая Димона и поставившая ему два красивых и ровных фингала в оба глаза. Теперь у восьиклассника был прекасный мейкап, чем-то напоминающий Джерарда Уэя в молодости. И вот как он исчез — просто убежал, скуля и спотыкаясь. Затем Соня подошла к Кириллу, который пытался вымыть голову и лицо в раковине. — Я тебе говорила, но ты… ты идиот! — она шлепнула его по затылку, но не расчитала силу, и парень уткнулся носом в мыльницу. — А сейчас понял, надеюсь? Вот нахер это ведро, от него одни проблемы! Пока Кирилл мыл и нос, послышались шаги, скрип и глухой рокот. Он был отвернут, но уже знал, что это значит. Прозвенел звонок. Соня и Миша вышли, хлопнув дверью, первая напоследок кинула: «Я объясню им, а ты мойся хорошо». Но парня беспокоило не то, что он мог опоздать. Была проблема посерьезнее. Он подбежал к окну. Внизу, на еще зеленой и свежей травке, виднелось что-то белое. Еще была надежда, что ведро уцелело и его никто не унесет. Ничего, отсидит урок, дальше домой их отпускают, вот и сбегает, заберет, помоет, и всё будет как прежде… Однако потом, когда парень смог вырваться к месту убийства своего лучшего друга, он нашел лишь осколки. Склеить это было нельзя, некрасиво, да и держаться будет плохо. Глаза Кирилла были на мокром месте. — Нет, ну как же… как же… почему люди не хотят меня понять? К чёрту это ведро… пусть ты будешь последним, кто погиб по моей и их вине… к черту всё, к чёрту, лучше не выделяться… они не поймут, они будут делать больно… Он лег на траву рядом и без звуков заплакал. И даже спустя годы он не забыл этот случай. С этого его жизнь сильно изменилась, и, став взрослым мужчиной, он начал понимать, что не в самую лучшую сторону. И он так и не смог простить самого себя юного.