Не парься

Экзамены — это самый неприятный и, пожалуй, самый судьбоносный аспект средней и старшей школы. И кем бы ты ни был, хоть потениальным профессором, хоть потенциальным дураком, к ним нужно хотя бы немного и хотя бы иногда готовиться, а иначе не сдашь. Ведь все мы знаем, что стране нужны солдаты и рабочие руки. Но это так, к слову. Начиная класса с восьмого школьники дружно готовятся к экзаменам. Хотя, как правило, по отдельности. Но готовятся, а если не готовятся — их заставляют. Соня, хотя и будучи человеком неформальным и свободным, как и все девятиклассники, готовилась к экзаменам. Она мечтала стать учителем истории и обществознания и продвигать свои анархические идеи в массы. Девушка планировала остаться на десятый с одиннадцатым, а вот ее дружки — Игорь, Юра и Миша понятия не имели, куда им поступать, но оптимальнее всего было последовать за своей предводительницей и тоже стать учителями — ведь в этом много плюсов. Во-первых, можно готовиться всем вместе к экзаменам, во-вторых, с Буравкиной и друг с другом же можно будет идти по жизни дальше, потому что даже спустя годы панк панка не предает. Соня и Таня Конькова жили рядом, в одном микрорайоне, но в разных домах. Они вместе ходили домой со школы и в школу, по дороге болтали и каким-то образом умудрились подружиться, хотя для Буравкиной последняя была «слишком нытиком». Приходилось постоянно выслушивать ее жалобы насчет жестокости мира, несовершенства власти и продажности общества. Хотя об этом в любом случае приятнее говорить, чем о сериалах про геев или японских мультиках, о чем круглые сутки напролет говорили большинство девушек в параллели. Таня тоже хотела сдавать обществознание, так что тоже приходила готовиться к экзаменам по пятницам. После получаса занятий (как поняла Таня со временем, это было лишь формальностью и попыткой выглядеть серьезно и ответственно) они еще два часа пили чай и болтали о разных вещах. И хотя Конькова разительно отличалась от этих четырех, им было вместе весело. И уж веселее, чем с другими потенциальными собеседниками с достаточно примитивным юмором и одностипными фразами. Иногда приходил Саня, хотя парень предпочитал одиночество и побаивался этих трёх панков (даже зная, что Соня не даст его в обиду). Если этот парень присутствовал, то где-то в дальнем углу, поставив табуретку под плакат с Егором Летовым, в то время, как все устраивались за большим столом в другом конце комнаты. Тихий мальчик не участвовал в дискуссиях, а лишь конспектировал что-то или вовсе занимался своими делами. Однако лучше всего было именно пить чай. Обычно в это время Саня молчал, а все остальные обсуждали разные проблемки. Таня старалась ныть меньше и больше из себя выдавливать шуток, потому что не хотела плохо расположить к себе парней, но тогда чувствовала себя сжатой и несвободной. А панки не замечали, если девушка имела какие-то проблемы, сказать по правде, им было все равно на нее. Кирилл и зеленоволосый сдружились. К ним прицепились еще какие-то два мальчика из параллели. Теперь они готовились к экзаменам вместе. Их конспектики отличались красотой, минимализмом и стилем, а подготовка проходила под приглушенные новинки электронной музыки, и при этом они обязательно пили кофе или в зимнее время какао. Иногда к ним заглядывал близкий по духу Витя, но он часто замыкался в себе и желал участвовать вообще ни в чем. А вот неразлучные Эмилия и Галя, как, впрочем, и все остальные нормальные люди, хотя и могли бы готовиться вместе, этого не делали. Вообще-то у нас в народе не принято готовиться к экзаменам вместе, это только у Толстого в какой-то книжке было. Есть консультации — и хватит, а остальное — дело индивидуальное. Просто вышеперечисленные люди собирались лишь для того, чтобы не просиживать зад дома, а заодно и для особо строгих родителей изображать напряженную работу. А вот Вася не готовился. Ему, как говорят богатые внутренним миром люди (как и он сам), было до фени, что будет. Он не боялся экзаменов. Он был бесстрашнее, чем Тейлор Свифт, и убежден, что сдать их легко, тем более мальчик он не глупый. Но проблема в том, что, хотя и будучи мальчиком действительно не глупым, он пропускал в учебном материале многие мелочи. Всё, что он знал — это то, что будет сдавать географию и биологию, по которым у него были четверки, твердые, как скала. У него недурно получалось все это писать, но с русским и математикой парень не дружил, потому что это неинтересно, и можно не учить. По алгебре и русскому языку у парня уже третью четверть подряд выходила тройка (в начале восьмого у него еще была «четыре» по всем математическим предметам). Но он даже не парился. «Тройка — удовлетворительная оценка», — удовлетворенным голосом говорил он. Но родители беспокоились за Васю. И даже учителя. И если ему прощали все огрехи в восьмом классе, так как он отлично разбирался в том, чем интересовался (в городских олимпиадах он занимал неплохие места), то с начала девятого ему начали долбить мозги. Точнее, ненавязчиво напоминать три раза в день, что надо бы взяться за ум, но мальчика это раздражало. Он даже пробовал заниматься. Первые две недели прошли неплохо — Васян даже почти вытащил четвертные из ямы ленивого троечника и смог прорешать демо-версии русского и математики на четыре. Но дальше что-то пошло не так, и все старания ушли впустую. А Васёк со спокойствием тибетского монаха продолжал смотреть киношки и играть в компьютер. Еще через неделю, только было успокоившиеся родители, заметили остановку прогресса и спросили, что же случилось. Он без всякого ехидства ответил, что все было и есть хорошо. — Не надо издеваться, — ответил отец и по совместительству учитель физики, который уж обязательно знал, как воспитывать детей. — Раз ты не хочешь по-хорошему учить обычные, нормальные предметы, которые учат все, значит кина тебе не будет. На следующий день он открутил маленький телевизор, висящий в комнате мальчика напротив кровати, и запер на лоджии в огромном шкафу, в котором одновременно умещались выпуски Плейбоя девяностых годов, кассеты Сектора Газа, полусъеденные молью мамины розовые кофточки и портал в Нарнию. Теперь и телевизор. Мальчик пожал плечами. Было обидно, кто же спорит. Но пришлось смириться. Однако, чтобы системный блок не начал соседствовать с отцовскими отвертками и старыми методичками по физике где-то на той же лоджии, пришлось снова по два часа в день уделять этим предметам. Но был соблазн сорваться первое время. И бывало, что Вася действительно срывался, но отец слишком часто стал посещаться комнату мальчика, так что парень стал делать это реже и реже. Появился некий азарт, когда работа начала давать результаты — по алгебре выходила твердая четверка чуть ли не с плюсом! А по русскому — три и восемь, недурный результат, который сулил всю ту же хорошую оценку при округлении. Появился даже интерес. Хотя Васёк никогда не испытывал любовь к постижению наук, но, если становилось по-настоящему интересно — Вася хищно глотал главу за главой учебничка или книжки. И учителя не могли не отреагировать на такой резкий скачок знаний. При чем обе говорили одни и те же вещи, и вещи эти противоречили. Такое ощущение, что они обе одновременно заболели одним видом шизофрении и говорили один и тот же бред. С одной стороны выходило, что мальчик был ленивый, но неглупый и всего добился сам, а с другой стороны получалось, что он полнейший тупица и во всем учительская заслуга. Вася сначала смущался и обижался, но ничего не отвечал, но со временем ему стало все равно. Но к началу октября то ли осень на улицах Череповца заиграла в полную силу, то ли Васёк слишком устал от школы и жизни в силу пожилового возраста, который представлял больше половины жизни (Курта Кобейна там, или Эми Уайнхаус), но показатель настроения в лице лица мальчика указывал на, в эквиваленте чисел, трехзначное число, ушедшее в минус. Он смотрел на одноклассников, на парней из параллели, которым хватало консультаций и уроков, которые почти не прикладывали силы и ходили счастливыми. Правда Вася не знал, давят ли на них окружающие, но, в силу отвратительного настроения, представлял ситуацию в силу этих лоботрясов. Однако общаться с ними приходилось. Однажды Васёк и несколько парней из девятого «А» встретились после школы. Они бродили вокруг да около, иногда присаживаясь на лавочки, но тут же с них вскакивая, чтобы не отморозить ягодицы и репродуктивные органы. Виталя, самый авторитетный среди этих парней, ел соленый арахис и рассуждал о жизни. Другие слушали и иногда вступали в дискуссии о русском рэпе и роке, о футболе и о женской красоте. Вася молчал. Ему было неловко, потому что они гуляли уже два часа, а он еще не сделал ни уроки, ни дополнительные задания. Он знал, что родители не позвонят ему, но дома его будут ждать неприятности. И пока что неприятности маленькие, а вот если он вернется через полчаса… — Васян, а че ты в танчики не заходишь? — резко спросил Виталя, пока объект его любопытства посматривал на часы. — Да так. Неохота. — Чем-то другим увлекся? — спросил Мишка, но не тот, который панк, а тот, который очень любил читать фэнтези, играть в компьютер и спать. — Нет… просто… родаки учиться заставляют… — вздохнул Вася, не желая врать, потому что не знал, что врать. — А потом и времени нет, музыку слушаю, сплю. — А че ты про них прогибаешься-то? На меня тоже орут, ну и че, — сказал Виталя, невозмутимо выплюнув горелый орешек. — Если бы все было так просто… они у меня телевизор забрали. — Ну так, а комп? — И блок отберут. — Ну, парень, жаль нам тебя. Но ты находи способы обходить. В жизни тебе много чего будут запрещать, но ты не прогинайся, — сказал предводитель этой шайки от лица всех остальных оболтусов. — Хочешь, приходи ко мне, поиграем у меня. — Не знаю… лучше уж я сам… вот так вот… — Ну ты и тряпка, а, — сказал Миша. В голосе не было презрения, в нем вообще не было никаких эмоциональных оттенков. Сказал и сказал. И все почему-то замолчали, хотя и сказать тут нечего. Все были согласны, но при этом всем же было все равно. Вдруг вернулись к теме российского футбола. А Васе было до слез обидно. Не до слез, плакать парень вообще-то не любил, у него от этого обычно голова сильно болела, но душу это резало, словно тысячи ножей. Пока парни пошли наматывать уже, наверное, сотый круг вокруг школы, мальчик незаметно отделился от них и пошел домой. Он не знал, заметили ли его «друзья», но знал, что даже если и заметили, они не собираются его вернуть. Он брел одиноко по улице, и провожала его лишь тень, которую мог дать он сам и низкое октябрьское солнце. До дома идти было не более пятнадцати минут, и эти пятнадцать минут Вася провел в раздумиях. Вот, допустим, родители им управляют. Они заставляют его учиться и ограничивают свободу выбора видов времяпровождения. А еще есть эта шайка. Чем они лучше? Они заставляют его не делать то, что он хочет. Они запрещают ему слушать родителей. Да и, будем честны, одни школьники вообще любят выбивать, как им кажется, дерьмо из других школьников. Под «дерьмом» подразумевается все отличия одного индивида от другого. И правила морали тоже могут высмеять. У мальчика было право выбрать лучшее рабство. Если он будет слушать родителей — он сможет сдать экзамены, а это один из билетов во взрослую рабочую жизни. А с этими лоботрясами, которым родители оплатят учебу в ПТУ, он не достигнет ничего. Так что, с точки зрени практичности, лучше выбрать первый вариант. Вот только тогда ему придется отказаться от такой компании. А в другую его не примут, но к черту их. Вася привык вариться в собственном соку и проводить время один, это порою его развлекало даже больше, чем общение с друзьями, просто ему никогда не приходилось долго и беспросветно оставаться в одиночестве. Его звали гулять — и он был не против, ведь это тоже хорошо и приятно. А теперь не позовут. А если позовут — он сам не ответит. Потому что тошнотворные люди. На более адекватную компанию расчитывать не приходилось — для них Вася был сам неадекватен. И Васек стал больше времени проводить один. Он снизил время занятий до часа в день, но теперь было из привычки неохота с кем-то общаться, не только с теми парнями, что хотели сделать из него бунтаря, а вообще со всеми. Телевизор вернулся, но он приносил уже не так уж много радости и включался теперь через день. Мальчик много слушал музыку и листал мемы. Эти две вещи немного скрашивали жизнь. Он включал разную музыку — от дабстепа до хардкора, иногда даже шансон, все это исцеляло ему душу, потому что помогало отвлечься от суеты. Родители начали отставать, оценки оставались на уровне хорошиста, но все вокруг стало раздражать. Мировоззрение Васи будто с помощью рычага переключили на новое. Хотя он все так же не особо думал о смысле жизни или будущем. Перемена произошла подсознательно. Вся жизнь теперь ограничивалась комнатой, обычно слабо освещенной одним лишь светильничком на стене и монитором компьютера. И такая жизнь перестала казаться мучительной. В этом довольно много плюсов — ты не обязан никому, ты относительно свободен (разумеется, придется учиться и работать, чтобы не умереть в голоде и холоде, но ведь не так уж сильно вкалывать надо), но ты можешь по прежнему наслаждаться тем, что любишь. Теперь, когда ему звонили эти «друзья», Вася решительно сбрасывал. И когда звонили другие приятели, делал тоже самое. Правда, изредка он отвечал особо настойчивым и выходил на прогулку, но воспринимал это лишь как маленький милый праздник. Но со временем отстали даже те, кто не желали отсеиваться. В классе перемену долго не замечали, потому что переход был плавным, но когда Вася совсем закрылся и перестал бросать шуточки, они удивились. — Вась, че ты такой кислый стал? — спросил одноклассник и некогда его лучший друг (в рамках данного коллектива) Филя. — Я не кислый. Я обычный. Просто, знаешь, людям свойственно меняться. Мне впадлу кидать эти шуточки… ну и так далее. Хрен знает. — Да ну, че-то случилось же! — Ничего, отвяжись, — бросил Вася и зевнул, давая понять, что разговор бессмысленен и неинтересен. Филя отстал. Ему было, безусловно, обидно за друга. Но с другой же стороны от этого можно было выжать выгоду. Что, если главным шутником и самым классным чуваком будет теперь он, Филя Стеклов, а не Васёк? В этом нет никакой особой выгоды, но струнки самолюбия щипало до приятного звона. Но потом парень и вовсе отбросил эту идею, потому что, по правде говоря, был достаточно непосредственной и простой персоной, которую никогда не интересовало чужое мнение. Вася полюбил одиночество. Теперь оно его не тяготило. По утрам воскресенья, когда небо за окном было белым, и контрастно желтые листья на деревьях покачивались под легкий ветерок, он открывал глаза и улыбался. Он снова будет дома. И в этом есть романтика своеобразная. Включит какое-нибудь кино или послушает новый альбом Foo Fighters. Наверное, лучше, чем если бы он сидел у окна и думал о том, что погода отвратительная для прогулки. Никаких прогулок больше. Никаких друзей-манипуляторов. К черту. Вася уже не боялся своим этим путем один.