L'art

      Париж всегда был пристанищем потерянных душ, что искали не только приют, но и вдохновение, искру жизни и творчества. Отчаявшиеся и утомленные, художники и поэты стремились в столицу Франции за лучшей жизнью, за публикой и славой, признанием и богатством. Кто-то искал в Париже денег, а кто-то искал в нем любовь. Кто-то искал все и сразу. Некоторые довольствовались малыми подачками жизни: скупыми сбережениями благодаря проданным картинам, которых едва хватало сводить концы с концами, другие же проматывали сотни, напиваясь от души едва приемлемым алкоголем, покупали «любовь» и считали себя счастливыми людьми. Для счастья им хватало и того, что они жили в захолустных комнатушках в доходных домах, расположенных на Монмартре, откуда открывался великолепный вид не только на Базилику Сакре-Кёр, но и весь Париж. Страдание в этом городе казалось патетичным, высоким и прекрасным, как если бы ты был героем романа Дюма-отца или Гюго. Им хотелось упиваться, впитывая беду за бедой, утопая в упадничестве, в новом декадансе, по-французски пьяным, со вкусом вина и табака, марево которого полнило разум нотами мускуса и кожи. И Виктор Вельянов отдавался этому чувству, его эстетике всей душой.       Виктор был молодым поэтом, который хотел бы жечь своим словом города, ласкать усталые души и побуждать к прогрессу, заставлять окунаться в прошлое и переосмысливать историю, искать в сущности человека нечто новое, значимое и неизведанное. Но все издательства, когда он пытался пробиться на книжные полки в родной России, твердили свое безоговорочное «нет». И тогда он решил. Он бросил все к чертовой матери, купил билеты на самолет до Иль-де-Франс, чтобы спустя сутки и несколько пересадок оказаться в аэропорту Шарль-де-Голль с одним единственным чемоданом и сердцем, полным безумной, отчаянной надежды. Он выбрал Париж местом своего пребывания практически бездумно, решил с легкой руки без лишних вопросов. Возможно, причиной такого выбора стала очарованность и ложность представления о Париже, как о городе, где живут эстеты и деятели искусства, где можно на каждом шагу купить кофе и бриошь, устроиться на набережной Сены, чтобы выкурить несколько сигарет качественного табаку и насладиться медленным течением жизни пусть и огромного города, где с полудня до двух часов дня все замирает, и каждый человек в праве отдохнуть, расслабиться и отдаться в ласкающие объятия покоя перед продолжением рабочего дня.       Его стихи были переведены только на английский язык, а потому пытать счастье без перевода на французский было бесполезно. Эта авантюра с самого первого мгновения казалась ему патовой, однако чем дальше, тем сильнее он убеждался в том, что не было ничего дурного в том, чтобы бросить все и начать на новом месте, пусть у него и были деньги лишь на первый месяц проживания, которых едва хватало на еду. Сняв крошечную квартирку в девятом округе Парижа, недалеко от проспекта Оперы, он обжил ее немногими вещами за несколько дней после того, как разобрал пожитки, ютившиеся в чемодане до последнего. Первое время Виктор слонялся по городу и смотрел достопримечательности, как самый обыкновенный турист, решивший поглазеть на Эйфелеву башню, площадь Трокадеро и Вандомскую колонну. Приходилось экономить на всем, а потому он покупал самые дешевые продукты, едва ли посещал музеи, но рассматривал памятники архитектуры снаружи с нескрываемым любопытством.       Так продолжалось около двух недель, пока у Виктора не угас энтузиазм, и пока не кончились последние сбережения, из-за чего пришлось залезать в неприкосновенный запас. Те три дня, покуда Вельянов что и делал — слонялся по острову Сите или сидел на ступенях Национальной Академии Музыки, куря одну за одной, чтобы только успокоиться и перестать паниковать, ведь его дни в Париже, возможно, подходили к концу, а он так ничего и не добился. Он не успел даже посетить Оперу — его бюджет был столь ограниченным, не смог найти работу, поскольку не говорил по-французски и имел обыкновенную туристическую визу, из-за чего возникло множество проблем. Срок его пребывания все сокращался. Это удручало. И тогда он в первый раз напился дешевым французским вином. Шло празднование Божоле-Нуво, а потому всюду появились бутылки с новым вином, обладающим ярким и резким вкусом, фруктовый букет которого редко оставлял иностранцев равнодушными. Если французы относились к Божоле, как к чему-то ширпотребному, поскольку вино было нетерпким и достаточно дешевым, низкого качества, то иностранцы предпочитали его многим другим. Напиток был легким, отдающим на вкус вишней и малиной, а потому Виктор, не сдержавшись, купил три бутылки и с большим удовольствием устроился на набережной недалеко от Нотр-дам-де-Пари, чтобы залить свое творческое непризнание и наконец-то смириться. Первая бутылка под легкий сырный перекус зашла, как вода, потому в желудке через пятнадцать минут плескалось тепло, а тело охватывала приятная и уютная тяжесть легкого опьянения.       Ночь в Париже густая и прохладная, полная свежести и тишины. Вельянов смотрел на небо, где не было видно ни звезды, зато в отдалении горела башня, переливалась, как и всегда. Десять часов вечера. По Сене плыли теплоходы, на которых под музыку классического французского аккордеона туристы рассматривали вечерний город с воды. Было в этом что-то до ужаса романтичное. Такое парижское. Такое стереотипное. Виктор усмехнулся и откупорил вторую бутылку, и с новым глотком становилось жить все приятнее. Шел третий четверг ноября, время близилось к зиме, и Вельянов совсем не представлял, что ему делать и как дальше поступать. Но Вселенной, кажется, было виднее: к нему присел человек, от которого резко прозвучали ноты фиалки и герани, как почувствовал неудавшийся поэт. Парфюмерия была его особенной слабостью, как дорогой табак и хорошее вино, на которые он предпочитал раскошеливаться, делая выбор в пользу собственного удовольствия. Виктор заинтересованно повернул голову и посмотрел на молодого человека, не старше его самого, который с явным любопытством рассматривал Вельянова, уделяя особенное внимание его волосам. Незнакомец заговорил с ним на французском. Легкая картавость — грассирование, как называли ученые лингвистические умы — звучала, как журчащий ручеек, как мурчание кошки, и это был самый сексуальный звук, самое красивое произношение, которое ему удалось услышать за все дни в Париже. Внутри что-то колыхнулось. То ли спьяну, то ли правда зацепило и взбудоражило.       Виктор покачал головой и тяжело вздохнул — он не понимал по-французски совершенно, а потому только пожал плечами и протянул початую бутылку божоле в знак знакомства. Ее приняли со смехом, без брезгливости и предрассудка. Незнакомец сделал добрый глоток и, поставив вино между ними, широко улыбнулся. Молодой человек вытащил портсигар и угостил Вельянова сигариллой с ароматом шоколада. Восхитительное окончание дня, подумал Виктор. Возможно, ему стоило опасаться незнакомого человека, но беспокоиться еще о чем-то, кроме проживания и возможной высылки из страны, ему не хотелось. Даже если в этих сигариллах и могло быть что-то кроме табака, тот факт, что незнакомец сам принял его вино и, пожалуй, просто отплатил добром за добро, утешал. Он что-то говорил, и говорил красиво, на совершенно непонятном Виктору языке, и человека, от которого исходил красочный и сексуальный шлейф нот, причудливо переплетающихся, увядающих на коже, хотелось слушать. Более того, Вельянову хотелось поцеловать эти губы, которые говорили и говорили, этот рот, в котором перекатывались звуки и рождалась речь, касаться языком чужого, на котором оседала сладость фильтра и легкая горечь табака. Он чувствовал спокойствие и опьянение, бездыханную легкость и пустоту, уютность, о которой уже успел позабыть, пока устраивался на новом месте и пытался примкнуться туда или сюда, но все шло попросту неудачно. С вином было необходимо заканчивать, а то чего доброго, они окажутся с этим человеком в одной постели, если последний не будет против. И Виктор не знал, хотелось ему этого или же нет. Вельянов плохо понимал, что ему на самом деле было необходимо, для чего ему стоило жить и зачем он затеял всю эту авантюру. Чужие взгляды не давали сосредоточиться на осмыслении жизни и причинах поступков, поскольку незнакомец рассматривал его лицо, сосредоточенно что-то изучал и даже кивал самому себе. Это должно было насторожить.       Но Виктор просто наслаждался моментом и тишиной, обществом незнакомого человека, от которого так приятно звучал парфюм. Он говорил, кажется, для собственного удовольствия и, как понял Виктор, он цитировал «Цветы зла» Бодлера, его чарующий «Гимн красоте», который горе-поэт любил всем сердцем и тоже знал наизусть. Творчество Бодлера вдохновило его, привлекло и одурманило, как опиум туманил сознание наркозависимых, как придавал миру новые краски и телу — ощущения, так и влияние искусства французского поэта изменило жизнь Вельянова. Он был пленен тихим голосом и речью, был готов прильнуть к этому человеку, смотря в его глаза и слушая его, упиваясь каждым звуком, впитывая каждое произнесенное слово. Что-то неясное повисло между ними, энергетическое, неземное, словно бы они сливались на уровне подсознания. Им не было необходимости касаться друг друга, понимать друг друга, разговаривая на одном языке, ведь все можно было сказать одним только взглядом. Незнакомец протянул руку и коснулся его волос, пропустив их сквозь пальцы — любовался, ласкал кожу головы и наблюдал за меняющимся выражением лица Вельянова: за подрагивающими веками, приоткрытыми губами и линией расслабленной челюсти, бьющейся жилкой на шее. Незнакомец произнес:

«L'œuvre d’art, c’est le corps humain¹».

      Виктор подался ближе, касаясь губами приоткрытого рта своего визави. В ту секунду ему казалось, что он был влюблен, обескуражен чувствами, как если бы по мановению чьей-то руки его сердце вдруг оказалось в тисках переживаний, ярких и красочных, любовных. Эта «влюбленность на мгновение», казалась чем-то потрясающим, просто восхитительным. Она была незнакомой, оттого и будоражащей, возбуждающей. Вельянов не решался сократить расстояние до этих губ. Даже так он ощущал тепло и мягкость, находясь в непосредственной близости. Разделять дыхание и смотреть из-под приоткрытых век было интимно, слишком чувственно. Слишком эротично. Но вместо того, чтобы поцеловать губы, незнакомец медленно спустился ими по скуле, оставляя чуть влажный и мягкий поцелуй на шее, над тем самым местом, где беспорядочно билась жилка. Виктор закрыл глаза, запрокинул голову, ощущая дрожь, охватывающую тело, покалывание в кончиках пальцев и смутное, давящее тепло внизу живота. Его поцелуи были неспешными, до невозможного нежными и горячими одновременно. Вельянов тяжело вздохнул и распахнул глаза, утопая во тьме ночи, отражавшейся бездной в его зрачках.       Поэт протянул руку и коснулся лица незнакомца, очертил линию скул пальцами, и взял его в ладони. В желтом свете уличных фонарей глаза человека напротив казались совсем темными, а черты лица тонкими — утонченными — как если бы он был одним из произведений Джованни Бернини. Вдыхать улетучивающийся шлейф его духов было сродни блаженству, как и ощущать руки, касающиеся тела, скрытого одеждой. При каждом горячем поцелуе в шею незнакомец сжимал пальцами бедра, как впивался в плоть Прозерпины Плутон, похищая невесту в подземное царство.       Вельянов терялся в ощущениях, захлебывался эмоциями, забывая, как дышать. Незнакомец отстранился, и его губы изогнулись в спокойной и понимающей улыбке, словно бы не он доводил до экстаза своими мягкими губами опьяненного его близостью и божоле юношу. Он поднялся и оправил плащ, все так же не отрываясь смотря на возможного любовника. Виктор без лишних слов и мыслей вложил ладонь в протянутую руку. И последовал за ним. Потому что за этим человеком хотелось следовать, и он знал, понимал и хотел на грани ощущений, чистейшего чувственного восприятия, иррационально, отрицая всякую логику. Его тело и сознание отвергали рассудочность. К чему были бесполезные предрассудки и страхи, когда можно было всего лишь следовать за своим желанием, быть ведомым, ответив на приглашение разделить постель и экстаз удовольствия, забыв о порядочности, и поддаться влечению? И незнакомец вел его за собой, не отпуская руки, сплетая пальцы. Он оборачивался, и его глаза, в которых отражались блики встречных уличных фонарей, улыбались. Он был спокоен. И этот покой Виктор так долго искал. Пускай он овладеет им лишь на одну ночь, он сможет наконец-то отпустить себя и забыться, утонуть в безмятежной неге, которая исчезнет, как след дыхания на зеркале, когда настанет новый день. Но сейчас Вельянов мог позволить себе больше не думать. Ни о чем.       Добравшись до «Saint-Michel-Notre-Dame», они сели рядом в вагоне метро, чтобы добраться до станции «Invalides», касаясь друг друга плечами и пальцами, прижавшись, и больше ничем. Они смотрели в разные стороны: Виктор в окно, провожая взглядом белые лампочки в тоннеле по пути следования, скоро мелькавшие перед глазами, а его незнакомец обводил глазами пассажиров. Время близилось к ночи, а потому людей было совсем немного: заснувшая девушка напротив, увлеченно читающий книгу клерк и парочка милующихся подростков, слушающих музыку из одних наушников на двоих. Вельянов посмотрел на сидящего рядом все еще незнакомца, вновь прикоснулся к его лицу, огладив щеку, всматриваясь в глаза цвета спелого каштана, ведь теперь он действительно мог его разглядеть. Кожа под пальцами была прохладной, нежной на ощупь. И Виктор поцеловал.       Его незнакомец раскрыл рот, впуская будущего любовника, запуская ладонь в струящиеся, шелковые волосы цвета пламени, закрывая глаза и полностью отдаваясь этому поцелую, от которого хотелось перестать дышать, зажмуриться до мерцания перед глазами от ни с чем несравнимой эротичности. Этот поцелуй, медленный, но горячий, будоражил кровь сильнее, чем все предыдущие менее целомудренные любовные переживания поэта. Он испивал ощущения, позволял искушению, исключительному соблазну себя поглотить, неспешно скользя языком по чужому, чувствуя предсказанную горечь и сладость на кончике от выкуренного табака. Мир расплывался, стирался и исчезал: они не слышали ни стука колес, ни объявления станций. Существуя лишь в поцелуе, как единое существо, они отпустили реальность и действительность. Лишь осязая, не произнося ни единого слова, они изучали и постигали друг друга.       Сменив поезд на «Place-de-Clichy», чтобы добраться до станции «Anvers», они оказались в пустом вагоне, но так и не притронулись друг к другу. Стоя друг напротив друга, незнакомцы смотрели в глаза. Вельянов то и дело проходился языком по губам и оттягивал воротник рубашки, сдавливающий горло, ведь ему становилось все жарче. А незнакомец что-то шептал, приблизившись. И Виктор горел. Удушливая волна желания поднималась в теле, руки начинали дрожать, а дыхание участилось. Вельянов сдался первым и прикоснулся к воротнику его рубашки, развязал шейный платок и, смяв его пальцами, поднес к своему лицу и сделал глубокий вдох: свежая пряность парфюма кружила голову, переплетающаяся с запахом кожи незнакомца, одуряющая, притупляющая любые сомнения. Древесные ноты и мускус, роза, фиалка и герань — едва слышимые, практически незаметные, создавали сексуальный, пусть и пудровый, аромат. Аккорды духов, переплетавшиеся с молочным запахом кожи незнакомца, заставили Виктора податься еще ближе, чтобы коснуться носом его шеи, втягивая воздух, приникая и пробуя на вкус его кожу. Время, казалось, застыло вновь.       Возникшая перед глазами подсвеченная Базилика Сакре-Кёр, казавшаяся величественным мраморным изваянием, внушала благоговение. Они застыли перед ней, как два поклоняющихся ангела, воздев очи куполу и кресту. Вдыхая свежий ночной воздух, они на мгновение застыли перед вечностью, перед искусством, с трепетом и пиететом. Два человека, для которых жизнь была искусством, а искусство самой жизнью; два человека, которые посвятили себя служению прекрасному, не могли не воздать должное наследию веков. Касаясь друг друга ладонями, сплетая замерзшие пальцы, они поднялись на две сотни тридцать семь ступеней вверх, чтобы запечатлеть новый поцелуй у подножия храма Сердца Христова, с площадки которого, как на ладони, был виден весь Париж, убаюканный прохладной безлунной ночью.       Монмартр, не раз написанный Камилем Писсаро, был для Виктора местом, где жило искусство, где творили самые именитые художники и писатели, где все дышало и пело гимны созиданию, творчеству и любви. Здесь жил Эдгар Дега, чьи картины вызывают восхищение теперь, о которых сквернословили тогда; на склоне Холма коротал свою жизнь и вышеупомянутый Писсаро, что запечатлел его не раз и не два на своих полотнах; имена Ван Гога и Мане, Модильяни и Тулуз-Лотрека, известные каждому, кто хоть раз бывал на выставке импрессионистов, здесь были не пустым звуком — Монмартр был неотъемлемой частью их жизни. Это место было священным. Богема жила в сердце, вино полнило вены, а искусство заставляло их сердца биться и никогда не сдаваться. Сливаясь воедино в поцелуе, как изваяние Родена, незнакомцы провозглашали о чувстве, об эмоции, о влечении, коими полнилось искусство и без которых не могло существовать.       И яростно, и ласково, они упивались губами друг друга, воспевали ощущения, Эрос в его земном воплощении, что было сродни чуду света. Прекрасное можно найти в самом приземленном, в самом обыденном; в прикосновении пальцев к обнаженной коже, осторожных и нежных, как если бы кисть касалась холста, как если бы возлюбленный ласкал девственную любовницу, как если бы поэт подбирал слова, чтобы тронуть самые сокровенные тайны и мечты. Настоящее искусство требовало смелости и честности, и Виктор не позволял себе лукавить, изловчаться и хитрить. Он отдавался ему всем своим существом, ведь чтобы искусство жило и дышало, ему необходимо отдать всего себя. Без остатка.