Глава II
9 декабря 2017 г., 01:38
Художник — это не только человек, выучившийся в академии рисунку. Художник — это создатель, пишущий красками на холсте, под чьими руками оживают монохромные или яркие образы, запечатлевающий жизнь и вымысел на полотне, отвращающий от реальности и погружающий в свой собственный мир человек. Как поэт рисует образами, художник обращается к карандашу, перу или кисти, ведя зрителя за собой в иное измерение, где царит лишь его и только его самовыражение. Каждое полотно уникально, будь то копия именитой «Донны Велаты» Рафаэля Санти или же оригинальное произведение живописца. Оно несет в себе энергию вдохновения и энтузиазма творца, который посвятил своей работе не день и не час. Настоящее искусство требует благоговения и поклонения. Оно не терпит лжи и фальши. Художник является голосом своей эпохи, идущим в ногу со временем. Изучая и перенимая лучшее из исторического наследия, он создает, и создает прекрасное, ни с чем не сравнимое, чистейшее Чувство нового времени. Искусство — это эмоция в чистом виде. Безусловно, вспоминая о классицизме, было бы опрометчиво заявить подобное в кругу почтенных искусствоведов, однако таким искусство было для него. Для молодого и знаменитого художника — Дмитрия Вильдье.
Родители юного в те годы дарования предпочли родной стране далекую и чуждую Францию, в которой провели свой прекрасный медовый месяц и зачали сына, а потому, всей душой прикипев к прованским лавандовым полям и вину из Розового Бандоля, они решились изменить всю свою жизнь и остаться там, где воздух полнится солью Средиземного моря. Дмитрий, русский по национальности, выросший среди виноградников, проводивший лето на Лазурном берегу и обучавшийся в Париже искусству, был воплощением всего лучшего, что только могла дать ему французская сторона. Он любил оперу и души не чаял в балете — даже роман с балериной Оперы Бастилии имел, только вот продлился он не долго. А потом вовсе отдался живописи, забыв о том, что в его возрасте юноши предпочитали краскам и холстам юную и отзывчивую плоть любовниц, проводили вечера в компаниях за алкогольными напитками, в то время как Вильдье предавался особенной страсти с образами, что рождались под его пальцами, пока он писал.
Он чувствовал искусство в себе и себя в искусстве, понимал, чего ему действительно хотелось и чему он был готов посвятить всю свою жизнь. Конечно, он боялся, ведь его деятельность — живопись — ценилась не так высоко, как если бы он был танцором или певцом, и было категорически необходимо стучаться во все встречные двери, пытать счастье и тут, и там, и быть готовым к тому, что его могли растоптать, дать от ворот поворот и вовсе выставить за дверь со словами «вы — бездарность». Долго сомневаясь в себе самом и в принятом решении, Дмитрий решил не идти против своей так называемой судьбы, ведь он не видел себя никем иным, кроме как художником, а потому стоило попытать счастье. Так он и перебрался в Париж, поселившись в скромной, но уютной квартире на Монмартре.
И спустя несколько лет он добился того, что его работы выставлялись в культурном Центре Жоржа Помпиду в четвертом округе Парижа, одном из самых известных музеев современного искусства во всем мире. Дмитрий гордился собой, радовался и надеялся, что ему удалось поймать удачу за хвост и в дальнейшем все будет складываться донельзя хорошо. Однако пришел тот момент, когда за несколько дней до открытия выставки у него не было написано ни одного нового полотна, а ведь его произведение должно было стать главной частью создаваемой в Центре композиции. Это удручало и даже вызывало подобие паники, от которой Дмитрий старался избавиться с помощью крепкого вина. Но ничего не помогало. Все было совершенно бесполезно, а потому нарастающая нервозность и тревожность заставили художника покинуть четыре стены и отправиться на длительную вечернюю прогулку. Казалось, что было нечем дышать, а ветер с Сены, полный звенящей свежести, был как нельзя кстати.
Самым главным для художника было открытое сердце, трепет перед чувством и искренняя любовь к самой жизни. Но, даже ощущая жизнь, испивая ее до последней капли, наслаждаясь каждым мгновением, он не мог поймать момент и эмоцию, которую хотел бы выразить. Дмитрий бездумно слонялся по набережной, то и дело рассматривая чернеющие в свете желтых фонарей деревья, строения из белого известняка, и пытался разглядеть на хмуром низком небе звезды, которые были скрыты тяжелой и непроглядной пеленой. Для Дмитрия самой главной наградой за труд была сама радость творчества. Созидание было самоцелью, деньги же были далеко не на первом плане, но будет совершенным лукавством сказать, что они не имели значения. Каждому человеку приятно, когда его труд вознаграждается не только похвалой, но и материально.
Безусловно, быть бедным вольным художником достаточно богемно, как и умирать от чахотки, но Дмитрию не хотелось ни того, ни другого. Ему хотелось лишь одного — поймать мгновение, найти «то самое», что вернет его творчество к жизни, что разбавит привычную серость новыми красками, наполнит его полотна жизнью и светом. И он нашел.
Он увидел его, юношу, сидевшего на набережной, коротающего вечер в компании сигарет и божоле. И нисколько не смог удержаться. Дмитрий спустился к нему — одиноко сидящему молодому человеку — и присел рядом, как если бы повстречал старого знакомого. Они переглянулись, и Вильдье решил заговорить с ним, чтобы произнести какую-то несуразицу, так часто приходящую на ум при знакомстве с кем-то новым. Но стоило ему только начать, как только они взглянули друг на друга, незнакомец вдруг покачал головой и вздохнул, предлагая ему пригубить из бутылки вина. И Дмитрий осознал — его не понимали. Юноша оказался иностранцем. Художник нисколько не расстроился, принял бутылку в руки и сделал хороший глоток, совершенно не заботясь о том, что капля вина поползла по подбородку, соскользнув с увлажненных, чуть подернутых розовым оттенком губ. Вильдье чуть улыбнулся и в благодарность за напиток протянул юноше табак, раскрыв жестяной портсигар.
Тем вечером Дмитрий окунулся в круговорот ощущений, в чувственность и плотский восторг, полный переживаний и чрезмерного, совершенно упоительного удовольствия. Поцелуи и шепот, прикосновения и взгляды были на грани безрассудства, однако Вильдье целиком и полностью растворился в красках, вспыхнувших перед ним новыми оттенками. Они были яркими, как никогда живыми. Его сердце колотилось лихорадочно, совершенно неистово. Дмитрий весь пылал внутри — и существо его художника тоже, того, кто видел мир пятнами красок и впечатлений, чье чувственное восприятие являлось составной палитрой оттенков. Он выражал невидимое, делал его видимым. Он глядел на мир с любовью и передавал его так же, и теперь его любовь — мгновение — сосредоточилась на этом человеке, цвет и прозрачность глаз которого напоминали ему голубую акварель.
Всполохи цвета — огненные волосы и небесные радужки, кожа слоновой кости и губы, словно бы в цвет испитого вина — были для Дмитрия вдохновением. Глотком свежего воздуха. Юноша был красив, но не идеален, отчего казался еще прекраснее, и тем вдохновеннее чувствовал себя художник. Дмитрий был безоговорочно влюблен, и желал запечатлеть этот трепет молодого сердца на полотне как можно скорее, однако голодное до ласки тело, забытое и усталое, просило прикосновений не меньше, чем оставленный в мастерской — в свободной гостиной его маленькой квартирки — холст на мольберте, которого он ни разу так и не коснулся кистью. Дмитрий жил лишь своим творчеством и думал, что был счастлив.
Забывая о мирских радостях и простых удовольствиях, он, словно бы приняв целибат, приносил себя в жертву живописи. Но в какой-то момент он обнаружил себя в одиночестве, и ему больше нечего было сказать. Он не знал, что говорить, зачем и почему. Он не хотел искать воодушевления, так называемого вдохновения, в пьяных вечерах и распутстве, как поступали многие сопричастные с творчеством люди. Он ходил в оперу и музеи, наблюдал за людьми, сидя в кафе и делая наброски, старался подмечать всевозможные удивительные события — от первого снега в Париже, где до Рождества еще было тепло, до включения праздничных гирлянд на Елисейский полях. Ему не хотелось излишней картинности в собственных полотнах. По-настоящему уважая реализм, Дмитрий тем не менее был импрессионистом. С самого детства, разглядывая картины Поля Гогена и Эдуарда Мане, Клода Моне и Огюста Ренуара, он хотел видеть и воплощать, выстраивать порядок из хаоса, не просто понимать живопись, а воссоздавать те вещи, которые человек часто не замечает в жизни, пропускает — мгновение, секунду, на ударе сердца.
Подрагивающие мазки, небрежные, словно бы сделанные нетвердой рукой, привели его в восторг, стоило Вильдье познакомиться с мастерами девятнадцатого века, отринувшими академизм, давшими дорогу новому течению. Дмитрий придерживался цветовой передачи чувства, однако не позволял себе слишком терять связь с реальным изображением мира.
Добравшись до квартирки на мансарде старого дома, в котором когда-то мог жить какой-нибудь известный художник, они оторвались друг от друга и застыли в прихожей. Рыжеволосый незнакомец смотрел в глаза Дмитрия, все также переплетал пальцы с его и словно бы не дышал. Словно бы они чего-то ждали. И Вильдье наконец-то решил для себя, что он не просто привел будущего любовника в свой дом, а позволил переступить порог человеку, который всколыхнул в нем то самое вдохновение, воспетое поэтами и литераторами. Дмитрий считал, что муз не существовало, а талант требовал постоянной работы, отягощенной временными рамками и туманом бытия, но именно в этот день он встретил воплощение того переживания, которое заставило его вновь найти в себе горячую страсть к созиданию. Вильдье решил показать ему свой мир. Мир, состоявший из сотен тюбиков масляной краски, изрисованных карандашом листов с набросками, кистей по прозрачным банкам, стоявшим на подоконнике; мир, пропахший живописью и дорогим табаком, где на полу стояли бокалы от вина и стаканы с цветной водой, где в бутылках вместо ваз стояли свежие цветы — в одной кустовые розы, в другой — искусственный эремурус, а в третьей — и вовсе засушенный физалис. Но все это создавало впечатление того, что в этой квартире творили, в ней все дышало существом и душой художника. Дмитрию показалось, что именно этот юноша сможет его понять, разделить с ним трепет творения.
Незнакомец, не говоря ни слова, прошел в комнату с позволения хозяина. Он осматривал ее с любопытством — сдержанным и осторожным. Юноша подошел к подоконнику, на котором стояли цветы, и лежало множество книг по рисунку, по истории искусств и живописи, коснулся пальцами корешков, втянул аромат свежих роз, и, улыбнувшись словно бы самому себе, тронул ворс кистей, идеально вымытых, немного потрепанных жизнью. Дмитрий видел и чувствовал, что его будущий любовник разделял, понимал, и, осязая теперь не его тело, а душу — а мастерская была именно ее отражением — становился частью этого мира. И Вильдье не собирался его отпускать.
Притупившееся горячечное желание плоти возродилось с новой силой. Художник подошел к своему незнакомцу ближе, коснулся его спины и стянул с плеч потрепанную кожаную куртку, зарываясь носом в волосы цвета огня, вдыхая пряный аромат его тела — Дмитрий был уверен, что парфюм здесь был совершенно ни при чем. Прижавшись носом за его ухом, Вильдье пальцами огладил его шею, лаская с замиранием сердца. Он что-то нашептывал на ставшем родным языке. Скользя губами по обнаженной коже, он разделял с ним эту ночь, всего себя. И юноша казался ему богиней, спустившейся с Парнаса. Он нашел в нем олицетворение муз, покровительниц наук и искусств, не раз воспетых греками и римлянами. Вильдье не мог перестать шептать на французском, приникая губами к уху любовника, согревая его своим дыханием. Он держал в руках его послушное и гибкое тело цвета слоновой кости, изящество которого скрывала одежда. Закрыв глаза, Дмитрий позволил лишь осязанию вести его дальше: расстегнув рубашку незнакомца, художник медленно очертил ладонью грудь и живот, как если бы касался хрупкого на взгляд мрамора. Юное тело, преисполненное упругой силы, струившейся по жилам вместе с кровью, податливо льнуло ближе, подчиняясь принципам похоти.
Влечение, затопившее разум обоих, вспыхивало багрянцем под закрытыми веками, когда на коже горели поцелуи, а руки доводили до исступления, покуда художник изучал незнакомца, ловил каждое движение его лица, ведь человеческое тело было картиной человеческой души. Тело, которому человек и хозяин, и раб, говорило больше тысячи слов. Каждый отклик на ласку, каждый тихий стон и дрожь — незабываемая, почетная награда. Дмитрий был пьян от близости, и пусть он пока лишь только целовал его шею, держа в руках изящную талию незнакомца, он совершенно точно позволял другому человеку проникнуть в свой мир на метафизическом уровне, словно бы пускал его в свое сознание, переплетаясь не только пальцами и ногами, но и воспоминаниями, желаниями и чаяниями. Он показал ему свое искусство, полностью обнажился. Не было ничего более интимного, чем открыть человеку тайну своего творчества, показать то место, где жило его собственное искусство, где оно создавалось и росло; место, где он не спал ночами и смотрел в окно на раскинувшийся вдали Париж, слушая музыку и держа в руках чашку с горячим сладким чаем, ведь пока он работал, он не мог есть. Он мог голодать целыми днями, чтобы ничто не отвлекало его от работы. А потом он засыпал, валился с ног, зато был по-настоящему счастлив, когда понимал, что ему оставалось лишь передать полотно в багетную мастерскую, ведь его дело было закончено.
А теперь он держал в руках произведение искусства, созданное самим Господом, и пусть он в него не верил, Дмитрий не мог отрицать принадлежность незнакомца к неземным созданиям, к пантеону древних богов или к существам из средневековых легенд. Пламя его волос сводило с ума, и он зарывался в него лицом, целуя виски, пробуя на вкус его кожу так же, как незнакомец пробовал его собственную. А ночь над Парижем казалась присыпанной солью: зажигались звезды. Гонимые прочь тяжелые тучи стремились на юг, прочь от Холма. Фантасмагория желаний и ощущений поглотила любовников, стоило им окончательно отпустить себя и забыться, растворяясь в вожделении, в приземленной грешности, когда они остались полностью обнаженными, как Адам и Ева нового мира, их собственного мира искусства, в ту минуту созданного из теней и света. Монохромного, освещаемого лишь всполохами золота под закрытыми веками, когда экстаз, охватывающий влажное тело, достигал своего апогея.
Звезды зажигались и гасли, Вселенные умирали и возрождались, и целые миры оживали на разделенном на двоих вдохе. В предрассветных сумерках рождался новый день, как рождались они оба, сотканные из метафизического, эфемерного, эфирного, словно бы являлись из клубов курящегося фимиама. Словно бы покаявшиеся порочные души, исповедовавшиеся и согрешившие вновь, они выпестовывали блаженную дрожь, охватывавшую плоть и суть.
Поэт, создающий образы словом, как художник пишет картины; художник, воспевающий мысль и чувство, как провозглашающий свою Мысль поэт; они стали целым, словно бы существовали воедино, неразрывно. Кровь Дмитрия струилась по жилам незнакомца, а Вильдье дышал воздухом любовника. Губы целовали губы, пальцы сжимали пальцы, а Дмитрий задыхался, умирал и воскресал с каждым новым движением, словно бы паря над пропастью, над бездной, как если бы восходил к Вратам Рая, погибший от пряной и развратной любви, которой предался со всей страстью. Он отдавался. Отдавался всецело в бесстыдной мгле. Ногти, впивающиеся в содрогающуюся спину, мучительная влажная волна и заходящееся в горячке сердце, ощущение жара прежде чуждого тела. Катарсис.
И после всего они лежали на постели — на брошенном на пол одеяле — и смотрели друг на друга в тишине ночи. И им было так спокойно. Дмитрий смотрел в голубые глаза напротив — глаза цвета медного купороса, понял Вильдье, и улыбнулся собственной беспорядочной мысли. Влажные волосы любовника ниспадали на лоб, обрамляли шею, и художник, протянув ладонь, коснулся прядей пальцами, замечая, как восхитительно пламя стихло под опустившейся тьмой, как переменилось в темную карамель, соленую на вкус, как французское лакомство. Они не смыкали глаз и целомудренно обменивались прикосновениями к лицу, как если бы были очнувшимися от неведения слепыми, вновь пробующими мир на ощупь. Потерявшийся в пустоте и бессмысленности Дмитрий нашел в незнакомце свет, тот самый, отдав который его собственная душа истончилась, устала и измучилась.
Музы не терпели, когда их звали, они приходили сами, и эта встреча, считал Вильдье, была предначертанной. В это мгновение он был влюблен, он жил и дышал лишь ради него — рыжеволосого незнакомца, чья кожа на вкус была пряной, соленой. Все предыдущие страсти казались лишь далеким и незначимым обманом, словно бы только сейчас он нашел того, кому мог посвятить всего себя и свое искусство. Не разум, но чувства. На грани бессознательного. Он мыслил образами и цветами, заражался чувствами других людей, но в нем был синтез света. Теперь же он мог писать. Писать его одного, чтобы раскрыть красоту и скрыть самого себя, ведь в этом и есть самоцель искусства. Его собственного ренессанса.
