L'art

      Лиловый сумрак стелился над Парижем, лаская просыпающийся город, укрывая пеленой беззаботности и расслабленности нового выходного дня. Утро в Париже спокойное и тихое, и в каком бы округе ты ни жил, оно было приятным и неспешным. Не было слышно ни единого лишнего звука: ни завывания клаксонов автомобилей, ни стука колес вагонов метрополитена, ни голосов хозяев маленьких сувенирных лавочек, наводнявших Монмартр — тут и там была возможность купить небольшую памятную Эйфелеву башню, миниатюры других достопримечательностей и картин, и всякую иную чепуху, столь полюбившуюся гостям города. Редкому человеку удается проснуться с удовольствием, встретить новый день в блаженной неге, постепенно приходя в себя и сбрасывая покров Морфея. Проснуться от аромата свежего сваренного кофе и легкого дуновения ветра из приоткрытого окна было невероятно приятно. Пробуждения Виктора давно не были столь прекрасными.       Заснувший рядом с любовником, он очнулся в одиночестве, в объятиях одеяла и наброшенного сверху пледа для пущего тепла. Но стоило ему только открыть глаза, как он увидел спину своего незнакомца. Стройная, гибкая, молочного цвета. Кожа в свете занимающегося рассвета казалась бархатистой и нежной. Стоявший вполоборота художник повернулся, и, заметив, что Вельянов проснулся, спокойно улыбнулся и что-то сказал. Виктор наблюдал за любовником с интересом, гадая, над чем тот мог работать так увлеченно и сосредоточенно, но покидать теплое убежище от легкого сквозняка ему не хотелось. Пригревшись, он вновь зарылся носом в одеяло, вдыхая просто невероятный аромат: смешения запахов их тел после проведенной вместе ночи, распавшихся аккордов парфюма художника на ноты, насыщенного оттенка кофе и масляных красок. Было хорошо.       Вильдье трудился над новым полотном: над портретом рыжеволосого юноши, и эта картина должна была стать заглавной работой его выставки в Центре Жоржа Помпиду, которая открывалась в семь часов вечера этого же дня. Были приглашены лишь журналисты и художники; для посетителей галерея открывалась в начале рабочей недели, а потому Дмитрий усердно работал, пускай и получая большое удовольствие. Он наконец-то мог творить! Он видел и ощущал, всем своим существом понимал, что хотел написать и сказать миру посредством красок. Вильдье чувствовал гармонию и спокойствие. Его перестали терзать поиски смысла, ответов на вопросы и хаотично бьющиеся в голове мысли, словно бы дикие пташки, посаженные в клетку, они старались вырваться на свободу, словно бы клубок из идей, скрученный и переплетенный, запутывался лишь сильнее. Теперь же он видел ясно, кристально чисто и понятно. Он видел перед глазами лишь его одного — пламя, сияние чистой красоты. Эмоция в ее прозрачном воплощении.       Виктор наблюдал за ним. Работал художник мастихином или кистью, движения его рук были легкими и спешными. Чистые цвета спектра ложились на холст, плавность теней и света приятно радовала глаз. Вельянов не смог сдержать любопытства и, покинув стихийную постель, оставшись в неглиже, подошел к любовнику и задержал взгляд на полотне: художник наносил цвета отдельными мазками, используя контрастные тона. Виктору показалось, что краски на рождающемся под руками художника портрете мерцали. Мазки были словно осязаемые, отбрасывающие тени. Краски не были гладкими, растушеванными. Яркие, антитетические пигменты, чистые, без примесей иных цветов — вот, что отличало работу. Вельянов улыбнулся. Его рыжие волосы горели на холсте, напоминали пламя очага. Он повернулся к человеку, с которым провел ночь, чьего имени он все еще не знал, которому так и не сказал ни слова. И он не собирался нарушать тишину. Виктор лишь коротко коснулся его щеки губами в целомудренном поцелуе благодарности. Вильдье, погладив его по скуле, оставил росчерк золотистого — как блики волос любовника, — так и небесно-голубого — как цвет его глаз.       Из небольших колонок, подключенных к планшету, Виктор заметил только в ту минуту, как отошел от художника, лилась приятная электронная музыка, спокойная и ненавязчивая. В антураже «классической» обстановки квартиры живописца она могла показаться очень чужеродной, но то утро было до невозможного гармоничным. Совершенная идиллия и гармония с самим собой. Вельянов занял кресло, устроившись в нем с блокнотом и ручкой, и стал писать. В его голову пришли слова! Слова для нового стихотворения, полного пережитых чувств, эмоций и ощущений. До покалывания в кончиках пальцев ему хотелось писать, сочинять, облекать мысли в слова. И они сошлись, сплелись вновь, не прикасаясь, не сливаясь. Они оба дышали в ту минуту своим искусством, воздавали ему должное и полностью посвящали себя.       Виктор не искал слова — творил по наитию, Дмитрий писал ощущениями. Они не задумывались о том, что на плите уже давно выкипел кофе, что в проигрывателе повторялась одна и та же песня. Они были врозь, но вместе. Думая друг о друге, предавая вечному, созидая и посвящая, их души парили в едином пространстве, разлитом в воздухе эфире. И не было ничего более интимного, чистого и прекрасного, как мгновение единения, совершенного слияния, апогея блаженной жертвенности перед Искусством. Словно бы раскрыв грудные клетки, вверяя сердца; ничем не замутненный, яркий разум и мысли; они венчались. Все восторги, мечты, чары ласк и безбрежных слов струились в воздухе, полнили вены и насыщали нежностью. Это был счастливый миг, испытать который, пережить дано каждому, но он так редок и исключителен, что светлое мгновение оставляет в душе отпечаток на многие годы. Жизнь был в тот миг прекрасна. Вдохновенна!       Поэзия и живопись. Стихотворение и портрет. Они создавали вместе, цеплялись за тонкие тела друг друга, за нити энергии, осязаемые только для них двоих, видимые только им самим. Они, покачиваясь на ладье времени, словно бы растворились в неведомом, в иллюзорном. В памяти, очарованные самой жизнью и обуявшей их любовью к ней. Метаморфозы души приводили в экстаз, ввергали в забытье, сопряженное с невероятной ясностью видений, ощущений, осязаний. Они, словно сплавленные неземным и чудотворным, следовали за светом во тьме, и творили — писали! — каждый свое; с неутомимым рвением, прославляя чувство, которое иной человек мог испытать лишь раз, а другой — сотни. От тоски и уныния, что терзали грудь и сжимали сердце холодной сталью, они отрешились и стали свободными.       К полудню они закончили писать. Вильдье — портрет, а Вельянов — поэму. За окном давно рассвело. Солнце, долгое время не появлявшееся над Парижем, ласково пригревало еще не промороженный приближающейся зимой город. Виктор посмотрел на любовника, ловя встречный взгляд, и ответил на него улыбкой. Между ними висело безмолвие и покой. Виктор встал и протянул свою записную книжку художнику, понимая, что он мог и не знать русского языка, но не поделиться, не высказать доверие подобным образом он не мог. Его любовник, совершенный незнакомец, всколыхнул в нем то, что, казалось, навеки было утерянным, сокрытым глубоко в душе. И тот принял, отошел и присел в кресло, чтобы внимательно изучить написанное. Вельянов подошел к картине.       То, что он увидел, заставило его ахнуть, прикрыть рот ладонями. Он увидел не просто свой портрет. Он увидел отражение своего собственного света, сердечности и глубинных переживаний, свою внутреннюю красоту, скрытую от глаз и запечатанную за тысячей замков, искусственно запрятанную. Виктор не верил, что его взгляд — с отражением любви, а черты — благородства и изящества. Ему казалось, что Надежда, столь явственно присущая ему раньше, стерлась и исчезла, но в глубине глаз он видел ее, читал, как раскрытую книгу. Он видел самого себя. И понимал. И нисколько не видел в портрете художника. Творец был сокрыт за ликом искусства, и это был апогей его профессионализма.       В суете привычных будней иной раз было так трудно найти человека, который бы не просто понимал тебя, но и разделял и твои интересы, и взгляд на мир. Кто мог бы поддержать тебя со всей силой и горячностью, как и нуждался бы в подобном сам. Но все люди рождаются под разными звездами, и найти своего человека столь трудно, а порой и вовсе невозможно. Каждая попытка, каждая возможность, иной раз провальная, заставляет усомниться в собственной вере, в убеждении, что разлученные души когда-нибудь смогут найти друг друга. Виктор верил, что у каждого человека в мире есть тот, кто спасет его от одиночества ночей, кто будет беречь каждый вздох, кто будет рядом любой ценой. Среди миллионов человек — ни одного родного. Но этот незнакомец был до боли родным. Самым близким из всех встречных в жизни людей.       Талант требовал работы. Усердной и постоянной. Творчество сопряжено не только с удовольствием, но и с муками, терзаниями и поиском. Часто поэт или художник отражает светлое, трогающее его душу, но бывают и другие времена, когда все переменчиво, скоротечно, удрученно. Творчество отражает душу, и часто эта душа несчастна, а порой и вовсе находится на грани самоуничтожения, но сильная длань, воля сказать и желание быть услышанным творят невероятные чудеса. И искусство живет, перевоплощается, из личного в обобщенное и наоборот, но в любом случае остается собой, ведь, преисполненное чувства, и не имеет значения какого, затрагивающего чужие, оно не увядает и не может кануть в лету. Пока человек жив — он творит, и искусство вечно. Нетленно.       Действительность разрушила мгновение, ворвавшись в квартиру на мансарде с трелью телефонного звонка. И день начался так, как, возможно, начался бы у любого другого парижанина, проснувшегося в пятницу утром: с кофе и тостов. Правда, французский колорит их позднему завтраку придал свежий конфитюр в стеклянной баночке, какой продавался в любом магазине по соседству. Виктор, покуда просто пил чай, укутавшись в плед, чтобы не одеваться в холодные одежды, смотрел в глаза незнакомца, думал, что эта встреча избавила его от оков и боязни. Теперь он нашел в себе новые силы стремиться и искать себя в творчестве. В его квартире было уютно, и Вельянов надеялся, что ему правда были рады. Он был чертовски влюблен в голос, улыбку и взгляд своего художника. Виктору казалось, что он ждал, обращался к тому, кто никогда не отвечал, и ждал так долго, что начал лгать в своих словах, в своих произведениях, искал в себе те чувства, которых не было, потому что переставал верить в существование того, кто был его безрассудной мечтой. А здесь — он словно бы услышал зов сквозь вековую тишь! И, потеряв голову, ответил. Он смотрел в карие глаза напротив и улыбался, стараясь сокрыть улыбку за чашкой.       Дмитрий же думал о том, что нашел человека, с которым устал от разлуки. Они никогда не встречались, но он чувствовал это так остро и явно, что сомневаться в правильности этих ощущений не было необходимости. Душа рвалась из рук. Он наконец-то разорвал порочный круг и смог найти то самое. Что было так же важно для него, как Искусство.       Наш выбор определяет нас самих. Дмитрий забрал чашку из рук Виктора и, взяв его лицо в свои ладони, поцеловал, но прежде, чем его губы коснулись чужих, он произнес:       — Дмитрий Вильдье.       И как только он оторвался от него, оставляя на губах тепло нежного прикосновения, поэт ответил:       — Виктор Вельянов.       Время близилось к вечеру, когда они попрощались на станции «Anvers», и Дмитрий направился в культурный центр, чтобы наконец-то открыть выставку с новой работой, а Виктор — решал вопрос с владельцем квартиры, которую он снимал. Правильно говорят, что счастье приходит, когда ты его совсем не ждешь. Чаще всего происходит немного иначе — стоит лишь разочароваться, потерять всякую надежду, и решение находит тебя само, словно бы кто-то играет с тобой в особенную и примечательную игру, которая на деле выходит очень неприятной шуткой со множеством подводных камней. Вельянов приехал в девятый округ, на станцию «Opéra» в седьмом часу вечера. Улицы были полны туристов, приехавших в Париж, чтобы наконец-то ощутить дух приближающегося Рождества, поскольку все уже было украшено к празднованию; множество клерков спешили домой с работы, а кто-то торопился на балет в Национальную Академию Музыки. Здание Дворца Гарнье давно манило Виктора, однако у него все еще не было денег, чтобы иметь возможность побывать в нем зрителем хоть раз, но он свято надеялся, что подобная возможность ему еще выпадет.       Действительность поражала своей реалистичностью. Потерявшись в бездыханной легкости утра, Виктор забылся, и теперь все казалось таким быстротечным, стремительным, слишком резвым. Он добрался до квартиры за пятнадцать минут пешей прогулки. Устроившись на кухне, он откупорил третью — оставшуюся — бутылку вина, чтобы наконец-то распробовать его. Фруктовый букет приятно услаждал обоняние, а вкус напитка и вовсе был замечательным. Пускай оно не было крепким и терпким, божоле пришлось Виктору по вкусу. Искать радость и бездну смысла, благоговение, было приятно в самых простых и обыденных вещах, из-за которых жизнь казалась куда лучше.       Срок пребывания во Франции стремительно подходил к концу. Виктор не мог избавиться от мысли, что все происходившее в Париже только в нем и останется. Он коротал свой вечер за вином, читая книгу об импрессионистах, ждал хозяина квартиры, с которым должен был договориться о выезде и сдаче ключей, и смотрел на город — ему были видны несколько улочек, покатые крыши и пара лавочек, и аптека на первом этаже соседнего здания. Мимо дома то и дело проезжали крошечные смарты и велосипедисты. Когда он поднимал глаза, и его взгляд останавливался на едва видневшемся куполе Сакрэ-Кёр, сердце замирало. Ему так или иначе пришлось бы вернуться в Россию, чтобы продлить срок визы или заменить ее на рабочую, если бы ему эту самую работу предоставили, однако все складывалось совершенно иначе.       Кажется, он готов был стать фаталистом, когда на почту пришло приглашение из издательства его родного города. Они были готовы взять его сборники для выпуска печатного тиража. Виктор, в погоне за мечтой и признанием, нашел больше, о чем мог задуматься — он нашел человека, способного понять его и принять. Чувствуя, что правильным решением будет вернуться домой, он ответил на приглашение согласием.       Выставка Дмитрия произвела колоссальный фурор, когда новый портрет его «тайного очарования», как он высказался в одном из интервью, был представлен публике. Вильдье был рад, чертовски, и не скрывал этого. Ему пророчили успешное будущее, которое, как некоторые подмечали, уже наступило; другие покупали его картины за баснословные деньги, а третьи попросту пытались добиться внимания и благосклонности нового таланта, чтобы затащить его в постель. Вильдье был известным, одаренным и до ужаса привлекательным. Правда, теперь он больше не искал. То самое уже было его.       Они оставили «явки и пароли», не стали пропадать из виду, а просто поставили друг друга в известность единственным возможным способом — письмом на электронную почту. Эта была единственная возможность коммуникации, как думал Вельянов, поскольку на русском Вильдье не изъяснялся, и потому переводчик был категорически необходим. Виктор думал о Дмитрии всегда. Прогуливался ли по тихим улочкам родного города, пил ли чай в кофейне, сидел ли на собеседовании в издательстве. Он изучал импрессионистов и французскую культуру, старательно учил французский язык, чтобы иметь возможность общаться с Вильдье на его родном наречии, и пусть дело шло тяжело, Вельянов делал это со всей сердечностью и упорством.       Не стоило забывать о том, часто вспоминал Виктор, что искать счастья на другой стороне бессмысленно. Счастье не растет в чужой стране, как диковинный фрукт. Совсем нет. Счастье нужно выстрадать и заслужить, и совсем необязательно для этого менять страну проживания. Правда, ища одно счастье, он имел возможность обрести иное.       То самое счастье, которому он не так давно послал международной почтой первый экземпляр своего альбома стихотворений, оформленного с изяществом рококо, на обложке которого красовалась восхитительная акварель летнего Петербурга; то самое счастье, для которого он теперь писал, дышал и жил, с которым делил свое Искусство и чье поддерживал, по-настоящему любил; то самое счастье, которое, не выспавшись после длительного перелета, явилось к нему домой в пятом часу утра с букетом красных, так полюбившихся Вельянову кустовых роз.       Дмитрий улыбался, смотря в глаза цвета медного купороса, в их акварельную прозрачность и мерцание, и прежде, чем сцеловать изумленный вздох с губ Вельянова, Вильдье на совершенно идеальном русском языке — который выучил, благодаря родителям еще в детстве — произнес:

        — Искусство — это ты.