My holy sinner

      Из чего состоит жизнь? Откуда мне знать, если мое имя — смерть. Люди, жалкие люди, тупые, никчемные люди, молящие о пощаде в последние вздохи, последние удары сердца своей жизни, успевают лишь возненавидеть мой лик. Одним рассечением косы нить, соединяющая душу с телесной оболочкой, порвется, обрекая плоть на необратимое гниение, а душу — на Великий суд, к которому я заботливо подготовлю ее, выудив из воспоминаний самые порочные. Грязь, похоть, гнев, ложь. Их жизнь полна сладкого вкуса разочарования и предательства. Они так цепляются за тонкие цепи своего омерзительного существования, что становится тошно. Зачем тебе продолжать это, идиот? Неужели ты мало страдал? Отдайся мне, и все кончится. Отдайся мне, и получи по заслугам.       Впрочем, я их обвинитель, но я же — защитник. Трепет прикосновений к любимому, теплое сияние солнечного света, звонкий смех и поцелуи. Тех, кто искренне радуется таким никчемным мелочам, никогда не встретят у ворот Ада. Они способны раскаиваться в грехе и сожалеть об утраченном земном счастье, неосязаемом и незабвенном.       Но таких единицы. Святых не существует. Бог оставил нас на произвол судьбы, ангелы уподобились демонам, считающим мусором всех, кто не похож на них. Им давно плевать на людей, на их души. Скопление их, безвременно несчастных, сброшенных в подвал небесной ратуши, лишь страждит своего перерождения. Очередного бессмысленного перерождения.       Живущие десятки лет, они ничего не успевают. Только родившись, стареют, дряхлеют, прорастают травой на заброшенных кладбищах. Все, что остается от человека — память. И я — тот, кто знает все человеческие чувства, кто бережно копит все их воспоминания. Я существовал одновременно с человечеством, переживал все эпохи и наблюдал, как меняются их души. Я лучше самого Бога осознаю Его творения. И в то же время я — единственный, обреченный на вечное изгнание в тьму, познавший пустоту одиночества и отречения от света.       Я был тем, кто созидает самые прекрасные человеческие чувства без единой возможности хоть на секунду приблизиться к ним.       Но он стал тем, кто превратил мое существование в жизнь.       Он появился неожиданно, словно из ниоткуда возникая в лучах света посреди ночи, изнутри заставляя сиять океанской гладью витражи спящей церкви. Зазвенели струны арфы, заставив взмыть в небо стаю сонных ворон. Его лицо, наполовину скрытое, выражало смиренную нежность, искреннее дружелюбие. Размах крыльев, занявший почти всю ширину зала, осыпался перьями. Я не успел ничего понять, лишь почувствовал тепло, словно в летний солнечный день. Я не успел ничего понять, и влюбился. В его лик. В его голос. В его манеру сочувственно похлопывать по плечу и говорить что-то совершенно невообразимое, нереальное, глупое. Но я таял от любого слова.       Он был моей полной противоположностью. Источником света, жизни, радости, надежды. Я тянулся к нему, пытаясь заполнить пустоту тьмы и одиночества внутри. Я, возненавидевший Небеса за то, как они обошлись со мной, забывал обо всем рядом с ним. И по-человечески уверовал в судьбу, вознаградившую меня за тысячелетия мрака.       С тех пор я всегда грелся рядом с солнцем, ведь он сиял. Буквально сиял, каждую ночь появляясь в дверях церкви.       — Это глупо и безрассудно, так явно заявлять о себе, — сказал я однажды, встретив его горящий силуэт в полуночной тьме.       Он лишь улыбнулся, положил руку мне на грудь и прошептал:       — Мой свет видит лишь тот, кто чист сердцем. Демонам такое не под силу. — Его глаза горели золотыми огнями. — Я убью любого, кто захочет причинить вам вред.       Тогда это прозвучало чересчур самонадеянно и театрально, и я не придал значения его словам. Однако постоянно терзал себя вопросом, что особенное он увидел во мне. Сложно представить, что такой, как он, захочет приблизиться к темноте, в которой я существую.       А еще он мало говорил. Больше слушал, оглядывался по сторонам и не сводил глаз со священника. Поэтому я не решался заговорить с ним первый. Ни о чем. Даже если сильно хотел расспросить его о делах на нашей родине, о его мыслях насчет земли и будущего после победы на войне. Да, я почему-то был уверен, что мы сможем победить. Я хотел показать ему земной рассвет, ведь только здесь, на уровне линии горизонта, он сияет неестественно-лиловым, коралловым, золотым. Но он всегда исчезал до восхода солнца.       Я не мог перестать думать о нем. Не понимал, как такое могло произойти со мной. Кажется, я ощущал его присутствие даже днем, во время служб и крещений, когда пронзал сердце демону или бродил по утесу, всматриваясь в силуэт луны. Или мне просто не хотелось выпускать его из своих мыслей. Совершенно не похожего на других ангелов, лицемерных и насмехающихся над моей непричастностью к небесам, думающих, что превосходство их реально. Он был настоящим ангелом, образ которого бытует в умах людей. Он искренне заботился о всеобщем благополучии, склонялся в молитве над телом каждого павшего от его рук демона и был добр ко мне как никто другой. Словно я заслуживал этого.       Мне стоило больших усилий начать говорить с ним. Нет, не обмениваться стандартными фразами о сохранности объекта его миссии, посещаемости нашей церкви рогатыми и состоянии оборонительного покрова, а по-настоящему разговаривать ночи напролет, пока он сидел под алтарным крестом и смеялся над текстом человеческой Библии. Он постоянно спрашивал о людях, о их городах, о семьях. Он всегда так забавно протягивал “Вау. Ты так много знаешь”, по-детски восторженно хлопая в ладоши. А потом я научил его земному слэнгу, и стал “крутым”. Это звучало странно из его уст, но обворожительно мило. Он жадно глотал информацию, постоянно хотел учиться чему-то новому. Брал с собой книги из церковной библиотеки, а следующей ночью мы обсуждали их. Больше всего его вдохновляли средневековые рыцарские романы, пока мы не дошли до двадцатого века. Он влюбился в Брэдбери, потому что и сам был одуванчиком.       Оказалось, ему всегда хотелось познакомиться со мной, с таким же, как он, но совсем другим. Вопрос о нашем всеобщем начале трогал его до глубины… очень сильно волновал его. Все мы — ангелы, демоны — одной крови, и наши тела меняются под воздействием окружающей среды. Имена — формальности. Мы — это наши поступки, намерения, мысли, и демоны, дитя греха, не имеют права существовать. Все они должны быть убиты, Ад — уничтожен, ведь любая душа, даже соблазненная пороком, может спастись. Он наивно думал, что люди по своей природе светлы и безгрешны. Я не стал говорить ему, что каждый человек, предпочитающий плотское и насущное, на шаг ближе к Дьяволу, нежели чем к Господу. И мысль о том, что, убивая своих, рожденных предательством, ложью и похотью собратьев, он становится одним из них, съедала его изнутри. Я мог лишь успокаивать его, говоря, что невозможно быть совершенно безгрешным. Хотя мой пример явно не был лучшим.       Впрочем, ему и вправду сносила крышу кровь. Однажды ночью вокруг церкви скопилось несколько десятков. Они узнали, где кроется священник, и желали заполучить его любой ценой. Я приготовился к битве, но этого не потребовалось. Он убивал их голыми руками, пробивая насквозь грудину и вынимая сердце. Его крылья, покрытые черными разводами, затмевали собой лунный свет, а лицо, искаженное в истерической улыбке, казалось зловещим. Не уверен, контролировал ли он себя, превращая подступы к церкви в мясорубку, кипящую от прикосновения грязной крови к его ладоням, но он всегда останавливался рядом с последним бездушным мертвецом, падал на колени и начинал молиться, размазывая пузырящийся алый по лицу. Тогда я понял, о чем он говорил. Понял, почему именно он был послан на землю, совсем неопытный, но готовый убивать по велению Небес.       Мне хотелось защитить его, не готового к суровым реалиям грядущего апокалипсиса. Мне было жаль его, использованного в качестве безмолвной марионетки. Когда он родился, я уже тысячу лет стоял на страже баланса душ и знал о мире столько, сколько не дано познать и всему вместе взятому человечеству. Когда он рос, огражденный от страха смерти, болезней, боли и войн, я был их главным участником. Я пришел как раз к началу конца мира как бывалый его участник, а он оказался едва достигшим совершеннолетия юнцом, брошенным в эпицентр военных действий. Я должен был спасти хотя бы его от превращения в одного из этих животных, алчущих лишь безмерной власти над землей. Или в такое ничтожество, как я.       Чуть позже я понял, что он тянется к греху. Как запретные для детей образы, его интересовало все, что не было разрешено там, наверху. Я должен был ограничить его, но подумал, что он справится, вот так, резко, окунувшись в мир человека. Он просил рассказать, что значит любить, желать, вожделеть, ненавидеть, завидовать. Я видел, как тьма пробирается от его ладоней все выше к сердцу. Я слышал, как тяжело он дышит, пытаясь успокоиться после очередного сражения. Я чувствовал, что вина лежит на мне и лукаво врал, что не получаю удовольствия от того, что смотрю, как он медленно падает с небес. Меня еще больше привлекал грех, зарождающийся внутри него. Я хотел сделать его своим, спрятать ото всех, готовый умолять остаться со мной навечно.       Но я потерял контроль над ситуацией.       — Тебя долго не было, — звук шелеста перьев и резкого удара крыльев по спертому воздуху дал понять, что он вернулся. — Два дня. Все в порядке? — я двинулся к нему навстречу, но замер посреди зала. Его ладони, покрытые кровью, дрожали, а на лице, размытые дорожками слез, еще остались красные полосы от пальцев.       — Я… — он упал на колени и начал вытирать руки о подол одежд, сминая их. — Убил человека.       Эти слова пронеслись звоном у меня в ушах. Звенели его всхлипы и невнятное бормотание, звенели капли слез, разбивающиеся о мрамор, звенели его ладони, ударяющие щеки.       — Что случилось? — я опустился рядом и взял его руки в свои. Все будет хорошо, слышишь меня? Солнце, только не плачь. Это невыносимо.       — Мне… мне сказали проверить одно место перед тем, как я прилечу сюда, — сбивчиво говорит он, то и дело всхлипывая. — Поэтому не смог прийти вчера. Я хотел, но не смог, — смотрит на кровь. Это убивает его. — И сегодня. В руинах старого города. И они, сегодня они тоже были там. С десяток или около того. Я легко справился с ними, но потом услышал шорохи за обломками. Я не посмотрел, кто это. Я думал, это один из них. Я хотел… убить. Мне было неважно, кто там стоит, — его начинает трясти еще сильнее, пока слова не превращаются в сплошной вой.       — Тише, — единственное, что могу сказать. Я обнимаю его так крепко, как только могу. Ему нужно забыть обо всем. Принять себя. Смириться. Иначе он сожжет себя изнутри виной. — Ты не виноват. Небеса не должны были отпускать тебя одного, зная о твоем состоянии.       — Я не справился, — отрицает он. — Я подвел их. Я убил человека. Я непригоден, — выдыхает каждую фразу. — Они казнят меня. У всех на виду.       — Я никому не позволю забрать тебя, — кладу ладони ему на щеки и смотрю на бегающие глаза. — Тебе нужна помощь.       — Теперь я такой же, как они. Мне нельзя помочь, — плотно сжимает веки. — Не смотри на меня. Не смотри. Я ужасен.       — Ты самое прекрасное, что я видел в своей жизни. А я видел многое, — просто забудь обо всем. — Ты не должен чувствовать вину. Человеческая жизнь ничтожна, — прими себя. — Он был одинок и несчастен, если гулял среди тех развалин. Ты спас его от голодной смерти. Ты был милосерден.       — Нет, я просто хотел убить его, — шепчет он. — Хотел, чтобы его сердце билось у меня в руках, — голос его стал совершенно безэмоциональным, дыхание выровнялось, к щекам хлынуло тепло.       — Иногда нужно делать то, что хочется, — смотрел на его искусанные губы, бормочущие слова, которые я уже не слышал.       Тебе лучше забыть обо всем. Тебе станет легче. Позволь мне помочь тебе.       Я поцеловал его со всей страстью, накопившейся внутри. Не давал возможности замешкаться или оттолкнуть меня. Он схватился за мои запястья и, единожды попытавшись отстраниться, поддался мне. Я жадно трепал его за волосы и прижимал к себе. Уложив его на пол, пытался найти, где начинается его тело под складками ткани, чтобы насладиться теплом. Еще больше, еще сильнее. Он нужен был мне полностью, до последней капли. Я хотел обладать им, полусонным и опустошенным, окончательно присвоить себе, заклеймить. Пока здесь только я и он, пока только я распоряжаюсь его телом, пока не взошло солнце, я хочу навечно запечатлеть в памяти его смущенное лицо, его неуверенные пальцы, бегущие вверх к моим лопаткам, его дрожащие губы и до сих пор заплаканные глаза.       Ты грешен. Ты ужасно грешен. И мне это нравится.       Я чувствовал вседозволенность и возбуждение. Целовал его щеки и шею, пальцами впивался в бедра и остервенело прижимался всем телом. Он часто дышал, вздымая грудь, и иногда смотрел на меня полуприкрытыми глазами. В эти моменты я чувствовал стыд, и зарывался в его волосы, несмотря ни на что пахнущие пшеницей.       — Я люблю тебя, — выдыхал я в его губы. Не требовал ответа. Просто хотел, чтобы он знал. Чтобы он никогда не забыл эти слова.       И он молчал. Молчал и думал, как, осчастливив меня, утром отправится на смерть, готовый на покаяние и искупление. Глупый эгоист и его отвратительное чувство долга. Он так и не понял, что я пойду на все, чтобы спасти его.