Ключ от двадцати дверей

Барнс срывает пробку и жадно присасывается к горлышку, глотает, давится, но никак не может напиться. Сколько дней он не пил? И пил ли вообще? Мо­жет, хватило той воды, что наглотался, вытаскивая из воды того, странного, от которого в голове пронзительно воют ветра и мутятся мысли, кто подсознательно знаком и в то же время совершенно неизвестен, кроме пары строчек досье, предоставленного Гидрой перед миссией, и того, что он прочёл в музее. Ещё сложнее ассоциировать себя с тем, другим, со старых затёртых фотоснимков и кадров военной хроники. Но Зимний знает, что сомнения ведут к хаосу и, не сомневаясь, принимает новое имя, пробираясь в одну из конспиративных квартир, подготовленных командиром загодя. Он садится в неудобное кресло, откусывает от энергетического батончика, не обращая внимания на давно истекший срок годности, и включает старенький смартфон. — Хей, Зимний, — командир на экране привычно скалится, смотрит прямо, не отводя взгляда, будто сквозь снайперский прицел, сразу насквозь, до самого нутра. Единственное, он намного моложе, чем он запомнился Агенту при последней встрече на хеликериере. — Видимо, ты наконец раздуплился и решил мотать из этой богадельни, — Брок кривится, трёт лицо, будто бы пытаясь подобрать правильные слова для скорее всего окончательно поплывшего мозгами Агента. — И если думаешь, что справишься сам, то ты ещё тупее, чем принято считать. Я не знаю, какой сейчас у те­бя, блять, год, в каком ты состоянии. Да вообще нихуя не знаю, но ты должен накрепко запомнить одно — я жизнь положу, чтобы вытащить те­бя из этого дерьма, понял? Барнс кивает, внимательно следя за живым подвижным лицом командира, подмечает эмоции, стараясь вспомнить, когда он был таким: ещё без половины шрамов, усталых морщинок в уголках губ, с ярким смеющимся взглядом. — Про жрать, спать, срать, надеюсь, объяснять не надо? Агент трясёт головой, будто собеседник и правда мо­жет его услышать и оценить насколько он приспособлен к жизни, похвалить, привычно потрепать по голове, пропуская пальцы сквозь пряди, массируя чувствительную точку за ухом. — Ты сейчас не в порядке. Растерян. Один. И можешь наворотить дел, — Брок хмурится, раздумывая. — Я составил для тебя план побега, по крайней мере, надеюсь, что не подох раньше, чем закончил, — глухо смеётся, отводя взгляд. — Так вот, отморозок, ты отсыпаешься, моешься, отъедаешься сутки, собираешь всё необходимое, не думай, что где-то в ближайшее время удастся разжиться вещами, так что бери всё и сразу. Не щёлкай еблом и забирай всё, что влезет в рюкзак, в крайнем случае выкинешь за ненадобностью. Барнс оглядывается, намётанным взглядом отмечая необходимое и то, без чего можно будет обойтись, но раз командир говорит брать всё, значит надо уложить в рюкзак чуть больше того, что туда может вместиться. — Перво-наперво отправляйся в Рочестер. Есть у меня там один сильно обязанный мне человек. Он поможет с документами. Только имя по дороге придумать озаботься, а то будешь Хуилисом Монданада всю оставшуюся жизнь, а нет ничего более постоянного, чем временное, Солдат. Наличность, ключ и адрес следующей квартиры найдёшь в тайнике. И будь добр, не засветись по дороге. Федеральные трассы явно не твоё. Угони машину понеприметнее и езжай через пригород. В Нью-Йорк не суйся, детка, и с пидорами в трико не связывайся, а то ещё чему плохому научат. Всё, отбой, Солдат, — взгляд Брока теплеет, наполняется тем самым светом, в лучах которого Зимний привык отогреваться, выходя из криосна. — Добрых снов, Отморозок.