Ключ от двадцати дверей

В город Барнс попадает только через полтора суток, старательно объезжая на стареньком, видавшем лучшие времена форде большинство зачёркнутых на карте рукой командира городков и поселений, останавливается в придорожных кафешках, заказывая себе только крепкий кофе, и сидит, прислушиваясь, собирая информацию, стараясь уловить в лицах других посетителей хотя бы мимолётное узнавание. Но никому не интересен парень в старой потёртой одежде явно с чужого плеча, с мелочью в кармане всего на одну чашку кофе, разъезжающий на сером насквозь проржавевшем форде ещё времён, казалось, великой депрессии. Маленькая квартирка на отшибе ничем не отличается от предыдущей, даже плед на узкой койке у стены такого же отвратительного коричневого цвета, насквозь пропахший пылью и кое-где простроченный молью. Но Барнсу не привыкать к таким условиям, да и стоит ли жаловаться, когда долгие годы в твоём распоряжении были только кресло да криокамера, а всё остальное выдавалось чуть ли не под личную подпись командира. Но на душе всё равно как-то муторно, странно. Ещё несколько дней назад он не думал о побеге, вообще ни о чём не думал, отрабатывая миссию по пунктам, и лишь странное обречённое беспокойство в глазах командира сбивало все настройки, заставляя оглядываться, ища его взглядом. Барнс помнит, как Брок пришёл в последний вечер, сел, ссутулившись, на край его койки и заговорил. Барнс помнит, как обмирал, сжимая телефон с инструкциями в руке, как мутилось сознание от разрывающих голову противоречий. Пропущенные обнуления не способствовали ясности мышления, но командир сказал уходить, когда всё «пойдет по пизде, Зимний. Иначе тебя размажет по Кэпу — и пикнуть не успеешь, не тот он человек, кого можно так легко, блять, сдвинуть. Мне насрать на Гидру, но тебе сдохнуть во имя чьих-то идеалов я не позволю!» Барнс плохо помнит, как выбирался из Вашингтона, шарахаясь от каждой тени, слишком громких звуков, ощущая себя раздробленным на части. Барнс помнит, что командир приказал выжить. Стандартная квартира, стандартные соседи в самом стандартном районе, без каких-либо отличий или ярких штрихов, за которые можно зацепиться взглядом. Но здесь на столике у кровати нашлась початая пачка жёлтого Кэмэла и рассохшийся коробок спичек. — Командир, — шепчет Зимний, открывая пачку, втягивая носом запах крепкого табака. — Надеюсь ты добрался до убежища, и я не наговариваю этот текст в пустоту, — Брок прикуривает, затягивается, смакуя горьковатый дым, выпуская его струйками через ноздри. — Как только ты включил телефон на первой явочной квартире, мне пришло сообщение действовать, как угодно отводя от тебя все возможные угрозы. Надеюсь, это только ебучая Гидра, и ты не успел понацеплять на хвост половину этого грёбанного мира, Агент. Барнс усмехается, удобнее устроив смартфон на тумбочке, чтобы можно было обшаривать квартиру дальше и в то же время видеть Командира. Чтобы хоть немного походило на то время в Гидре, когда хоть и было плохо и больно, но в то же время намного проще. И только привычно строгое лицо командира на маленьком экране смартфона вносит хоть какую-то определённость, не даёт позорно заскулить, уткнувшись лбом в колени, хотя раньше за собой он никогда не замечал такой привычки. Командир говорит-говорит-говорит, и Барнс, стекая по стене на пол, замирает, шевеля губами, повторяя за Броком слово в слово. — Слушай внимательно, Солдат. Нужный тебе человек живёт на Хофф-стрит, и, скорее всего, этот выкидыш человека пошлёт тебя в такие дали, о которых твой коротнувший мозг и не догадывается, скажи, что от меня, выслушай поток почти бесконечного дерьма и напомни, что бывает с теми, кто меня кидает. И накрепко запомни, Зимний, — взгляд Брока тяжелеет, придавливая, размазывая, как в старые добрые времена. — Не ввязывайся в то, в чём не уверен до конца. Ты наивен, как ёбаный котёнок, реального мира нихуя не жрал. Чувствую, сейчас некому будет вытаскивать твою охуительную задницу из дерьма и сопли подтирать. Не забывай хорошо питаться. И... — Брок теряется, отводит взгляд, как-то нервно трёт отросшую щетину. — Береги себя, уёбок. И от этих слов будто теплота расползается где-то под грудной клеткой, наполняя уверенностью в правильности всего, что он делает, потому что так говорит командир, а он, как известно, дерьма не посоветует. Барнс спит урывками, во сне приходит многое, чему он не может дать сколько бы понятного объяснения: знакомые люди, которых он никогда не встречал, места, где никогда не был, время, в котором просто не мог, по идее, существовать. Но были ещё хроники из музея, и Барнс не может им не верить, но легче от этого не становилось, лишь голова болит сильнее и левое плечо тянет и дёргает. Человеком Брока оказывается подслеповатый старый еврей, отказавшийся открывать уроду с бандитской рожей, пусть тот хоть дверь выносит. — Я от Рамлоу. — От кого? — придушено булькают с той стороны двери. — От Брока Рамлоу, — повторил Барнс, на всякий случай отходя в сторону. — Неужто-таки жив ещё, ублюдок, — надтреснуто смеётся старик, открывая дверь. — Ну проходи, сынок, коль не шутишь. Старый Мотя Цырман хоть не производит впечатления торговца запрещённым, но Барнс с порога подмечает слишком удачную планировку жилплощади: длинный узкий коридор дважды резко заворачивал, прежде чем вывести хотя бы к одной комнате, от двери хорошо просматривались оба небольших окна и огромный стеллаж, явно перегораживающий ещё один проход. Барнсу хочется ощетиниться, отступая в угол, слишком у этого «старого знакомого Брока» цепкий оценивающий взгляд, слишком сильно в этой квартире пахнет порохом и страхом, но Барнс лишь сильнее стискивает зубы, идя следом за этим странным человечком. — Военный, — понимающе хмыкает Цырман, доставая толстенную книгу, раскрывает её на середине, что-то зачёркивая, ставя размашистую подпись, и разворачивает к Зимнему. — Распишись, и больше я этому поцу не должен ничего. И Барнс, к своему собственному удивлению, успокаивается, откидывает все сомнения и упрямо лезущие в голову мысли, строго следуя приказам командира. Уже к вечеру того же дня Джеймс обзаводится полным комплектом документов, вплоть до страховки и загранпаспорта, выходит на улицу, замирает на мгновение, зажмуривается и глубоко вдыхает, чувствуя, что какая-то пружина внутри отпускает. Он знает, что будет завтра. В кармане лежат документы, ключ, подходящий к следующей двери, и записка с адресами. Он ощущает себя если и не свободным до конца, то хотя бы живым, человеком, и это стоит многого.