Ключ от двадцати дверей

Он просыпается резко, будто от удара, слепо смотрит в потолок, переводит сбившееся дыхание. Сердце частит, заходится в бешеном ритме, сигнализируя об опасности. Барнс внимательно прислушивается, стараясь собрать воедино разбегающиеся мысли, тянется рукой к лежащему рядом рюкзаку, притягивает его к себе, обнимает. В квартире тихо, если прислушаться, можно уловить мерное пиликанье будильника в квартире несколькими этажами ниже, лёгкий перезвон посуды и едва различимые разговоры за стеной через лестничный пролёт. Нет ничего, что может угрожать его жизни или спокойствию, но чувство опасности сводит с ума, впрыскивая в кровь изрядную дозу адреналина. Телефон мигает в руке светящимся экраном, слепит глаза, показывает слишком раннее, даже для Барнса, утро и полное отсутствие сигнала. — Запомни, отморозок, — вещает командир, удобно устроившись на подоконнике одной из конспиративных квартир, курит в форточку. — Связь есть всегда и везде, кроме разве что России, вот уж чёрная дыра, а не страна. Над ней даже спутники не летают похоже. Так вот, если нет сигнала, — Брок достает из нагрудного кармана навороченный телефон, машет им перед носом Зимнего. — Всё, амбец, тебя обложили по полной. И тут остаётся либо прорываться, пока противник хуи гоняет в ожидании дальнейших распоряжений начальства, либо застрелиться, пусть потом голову ломают, чего это ты такой ебанутый. Запомнил? Барнс поднимается одним слитным движением, стараясь сразу же убраться подальше от хорошо простреливаемых окон. Закрывает глаза, снова прислушиваясь, стараясь уловить странные звуки для четырёх утра, и в очередной раз радуется предусмотрительности командира, присмотревшего временное жилье с плотными роллетами на окнах вместо тонких полупрозрачных занавесок, так любимых матушкой Баки Барнса. Где-то далеко, за стенами его квартиры учащённо бьются сердца, пальцы нервно дёргают затвор винтовки, выщёлкивая патрон из обоймы. Барнс проносится по квартире, вытряхивая в рюкзак из тайников всё без разбора, натягивает на плечи куртку и останавливается напротив двери, просчитывая дальнейшие шаги. Скорее всего, на лестнице его уже ждут, подземная парковка тоже не вариант и пожарной лестницы в этот раз не предусмотрено. — Перекрыли все выходы? Прыгай из окна! Пробивай стены! Но не позволяй загнать тебя в угол! Не давай противнику понять, что у тебя нет вариантов! Играй на опережение, блядь, — усмехается Брок в его воспоминаниях, больше похожих на яркое лоскутное одеяло. И Барнс усмехается, ловит в отражении зеркала висящего в прихожей знакомый взгляд жёлтых глаз, резкий оскал и острые черты лица человека, помогающего выжить, справиться, так не похожего на него самого. Он ощущает присутствие Командира сейчас как никогда сильно, чувствует сильную хватку рук на плечах, слышит хриплый смех и, кажется, может почувствовать терпкий запах табачного дыма и дорогого парфюма. Он надвигает козырёк бейсболки на глаза и выходит из квартиры, будто бы совсем никуда не торопится, не чувствует спиной жадные взгляды из глазков соседних квартир, не видит натыканных по всем углам камер слежения, не ощущает себя зверем, загнанным в клетку. Аккуратно закрывает дверь на замок, вешая ключ на шею, выходит на лестницу и… не вниз, внизу ждут, направив дула винтовок на лестничный пролёт, он бежит вверх на крышу, где только голуби. В такую рань они не рискуют поднимать вертушки, чтобы не привлекать внимание, некому и незачем занимать открытые, простреливаемые площади крыши, да и куда тут прятаться. Но Барнс направляется именно вверх, потому что «нельзя дать загнать себя в угол!», потому что у него банально нет никакого другого плана, да и то, что есть, больше похоже на бред сумасшедшего. Он замирает, стоит только шагнуть под высокое открытое небо, ещё тёмное по краю на западе, но высвеченное, выбеленое упрямо торопящейся зарёй. Вдыхает глубоко, наполняясь ещё по-ночному прохладным воздухом, решаясь сделать то, что задумал, и с разбегу прыгает с крыши пятнадцатиэтажного дома. — Блядская ты Покахонтас, — рычит командир и бьёт прямо в зубы, с размаху, с оттяжкой, не щадя ни себя, ни Зимнего. — Моя конфигурация позволяет… — заученно отвечает тот, но осекается, под разъярённым взглядом ярко-жёлтых от едва сдерживаемой ярости глаз, трогает кончиками пальцев живой руки разбитые в кровь губы, облизывается. — Чтобы никогда больше… — устало и как-то потерянно шепчет Брок, притянув его голову к своей груди, зарывается пальцами в отросшие пряди, массирует за ушами. — Слышал, уёбище? Барнс приземляется на крышу соседнего дома. Падает, перекатываясь, и замирает, распластавшись, переводя дыхание. — Чётко и ясно, командир, — хрипит он, поднимается, разбегается и снова прыгает, тянется всем собой вперёд, едва успевая зацепиться бионической рукой за бетонный откос, подтягивается, тяжело переваливаясь через парапет, и падает на мелкую щебёнку, сдирая кожу со скулы. Хрипит, надрывно дышит и улыбается, прижимая к груди тёплый, нагретый от его тела металлический ключ, висящий на шее самым важным амулетом свободы. Барнс ещё некоторое время переводит дыхание, по-пластунски передвигаясь, добирается до двери на чердак и прячется в темноте. В этом доме его искать не станут, по крайней мере, до его преследователей не сразу дойдёт, куда именно делся Зимний, вышедший на лестницу своего этажа и пропавший. Он проверил, на пролётах выше его этажа камер не было. Но и здесь не задерживается, раз выследили, нашли по каким-то крупицам, что он, видимо, всё же оставляет за собой, прошлись по этому следу и почти поймали, почти захлопнули ловушку. Он не может быть уверен, что это не Стив, не Капитан Америка, такой, каким его сделало время, послал своих солдат. Тогда, в сороковых, Стиви смотрел на своего Баки глазами, полными доверия и отчаянной, непостижимой жажды, которую никак не мог обозвать, именуя всё, что между ними происходило, дружбой. Тогда Капитан смотрел на сержанта с тоской, болью и, нет, не жалостью, а горьким, отравляющим чувством вины, будто это он уложил Баки на операционный стол, он вкалывал какие-то препараты, приговаривая что-то по-немецки. Но Барнс не знает, как сильно изменился его Капитан, что в его голове за эти долгие семьдесят с лишним лет поменялось, и поэтому не спешит встретиться со старым… кем? Кто для Баки Барнса Стивен Грант Роджерс? Кем он был тогда и какое место может занять теперь, когда у Баки Барнса уже есть одна путеводная нить и одно имя из всего многообразия, более созвучное с ним, чем все остальные? Барнс выходит из дома, не спеша идёт по проспекту в центр Дувра. Он знает, что в порту и на автобусных станциях его уже будут ждать, знает, что паром — это единственно верный способ добраться до Кале, но не может так рисковать, не теперь, когда в голове мысли и воспоминания начинают занимать положенные места, выстраиваясь, будто кадрами из кинофильма. Он кружит по городу, путает следы, пока снова сумерки не опускаются, укрывая его от посторонних взглядов. План в голове складывается постепенно. Следующим утром Барнс кардинально меняет внешность: коротко стрижётся, сбривает бороду, цепляет на нос очки без диоптрий, становясь сразу похожим на новомодную версию бруклинского себя. Он покупает одежду в молодёжном бутике, оставляя непозволительно много денег за рубашку в горошек, узкие джинсы и худи непонятного оранжевого цвета. Старается улыбаться прохожим, идти копируя походку, жесты, предпочтения. Покупает себе розовый громоздкий полароид, яркий рюкзак и с десяток разнообразных шнурков, вешает на шею рядом с ключом и сливается с толпой, входя на борт последнего парома. Барнс смеётся над непонятными шуточками таких же ярко одетых, бесшабашных, слишком громких, принявших его слишком быстро, впустивших в свою компанию. Шутит сам, не договаривая фразы, и становится совсем своим. Он Джеймс, Джейми, Джи-Джи, он сажает себе на колени какую-то вертлявую, худую, как и когда-то Стиви, девицу, тискает её под одобрительный хохот остальных, но не забывает оглядываться, следить за слишком серьёзными людьми, прохаживающимися вдоль борта, и понимает — оторвался, переиграл, слился с толпой, став её частью. Полтора часа он слушает весёлый щебет Мари, держится за её тонкую талию, жарко дышит в плечо, как бы невзначай касаясь губами голой кожи. С той же компанией он сходит в порту, растворяясь в толпе лишь перед самым паспортным контролем, чтобы появиться, как только они окажутся на улице. Мари смеётся, зазывая его в Ибис, уверяя, что в этом гестхаусе самые демократичные цены на двухместные номера, что у неё есть травка, и она хочет от него много-много детей. Барнс слюняво целует её в шею и сажает в такси, оплатив дорогу, но сам не садится. Устал он быть Джеймсом, Джейми, Джи-Джи. Барнсом ему нравится больше. Он хочет остаться один, оглянуться на пролив Па-де-Кале, почувствовать, что в городе пахнет морем, услышать, как крикливо переговариваются чайки, важно расхаживая по набережной. Понять, что точно справился. Непривычно яркая, броская и, в то же время, «как у всех» одежда, лицо и манеры из прошлого, немного непонятной удачливости и ни одного трупа — командир может им гордиться. Да, он и правда может гордиться своей безотказной винтовкой, даже если у неё появилось имя и мнение. — Джи-Джи, — Мари высовывается из такси, машет ему рукой, привлекая слишком много внимания. — Поехали со мной, будет весело, или возьми меня с собой, — обиженно тянет губы. Барнс оглядывается на только начавшуюся рассаживаться в такси и по автобусам толпу прибывших на пароме, ловит парочку насмешливых, чересчур заинтересованных взглядов и втискивается в машину, подвинув весело хохочущую Мари. Они выгружаются у Ибиса и тут же сворачивают в первый попавшийся паб. Мари хохочет, взбираясь на стойку, раскачивает худыми бёдрами, тянет руки к Барнсу. — Никогда не связывайся всерьёз с дамочками, — жмурит жёлтые глаза командир, вытянувшись на койке, подносит к губам сигарету, почти по блядски улыбается. — Не успеешь опомниться и ты женат, приносишь всю зарплату домой, и, чтобы забухать, отпрашиваешься за месяц. Вот у Роллинза спроси, он тебе ликбез оформит. Джек хмыкает, выставив вперёд средний палец. — А с чем мне связываться? — огрызается Лаки, перечитывая очередное СМС от, видимо, уже бывшей подружки, откидывает телефон в сторону. — Ни с кем. Трахайся! — С дамочками? — Лаки непривычно серьёзен, смотрит на командира, не отрывая взгляда от губ, от сигареты, острого кадыка на беззащитно открытой шее. — С кем хочешь, — Брок косится в угол, на сидящего прямо на полу Зимнего. — Хоть с Принцессой, если согласится. Да и какая разница, в кого хуй совать, если оно к обоюдному удовольствию. — А ты, — Лаки усаживается на бёдра Брока, гладит твёрдый пресс под футболкой. — Командир… — наклоняется вперёд, почти утыкаясь носом в подбородок. — А я, — Брок затягивается, смотрит остро, можно сказать зло, и выдыхает дым в лицо Лаки. — Я не ебусь на работе! — и спихивает его на пол, ловит взгляд Зимнего, подмигивает и снова вытягивается на койке, будто ничего не произошло. Барнс оплачивает выпивку и разбитые стаканы, скупо извиняется перед барменом и взваливает Мари на плечо. Он мог бы давно уйти, оставить её в чьих-нибудь объятиях, но «мы своих не бросаем, мы своих не бросаем, принцесса». Потому терпит, гневно сверкая глазами, отбивая всякое желание тянуть руки к вусмерть упившейся девице, которую он и не знает толком, кроме имени и Ибиса, куда она так стремилась с ним попасть. Прохладный воздух нисколько не отрезвляет, Мари всё так же мешком висит на плече, что-то мурлыкая себе под нос и стараясь ухватить Джи-Джи за задницу. Вновь хочется курить, а ещё смеяться, да, именно смеяться. Эта ситуация слишком ярко напоминает сороковые, слишком метко бьёт в подреберье яркими воспоминаниями и острыми худыми коленками. Сколько раз Баки Барнс вот так вот таскал Стиви домой после очередной драки, или когда тот умудрялся напиться с одной пинты сидра в пабе добряка Пита, укладывал спать и сидел ночами рядом, смотрел, без возможности насмотреться, коснуться, лечь рядом. Барнсу не понять, откуда тогда в нём, из сороковых, было столько трепетной стыдливости, почему не взял, не прибрал к рукам, раз всегда считал своим. Сейчас бы он не упустил такой возможности, не дал бы выбора ни Стиву, хотя и сам не понимает почему, зачем ему Стив, ни Броку, ведь командир принадлежит винтовке точно так же, как и винтовка командиру. Уйти, сгрузив Мари в первом же свободном номере, не получается. Она тянет руки, зовёт, почти плачет, уговаривая его остаться, гладит по груди, плечам, обещает незабываемую ночь, только ради одного его присутствия. Стягивает очки с носа Джи-Джи, тянет наверх худи, пробегает длинными пальчиками по пуговицам рубашки. — Ну же, малыш, не тушуйся, — тянет его за собой в постель и засыпает, стоит только вихрастой голове коснуться подушки, но так и не выпускает добычу из цепких рук, обнимая Джи-Джи поперёк тела. Барнс долго лежит, прислушиваясь к себе, надеясь уловить хоть какой-то отклик. — Что, Принцесса, припекло? — Брок наклоняется к скрючившемуся на полу его ванной комнаты Зимнему, касается волос, заставляя вздрогнуть, податься вперёд, ловя неожиданную ласку жадно, голодно. — Больно, — хрипит Зимний, оплетая командира, льнёт ближе, отирается взбунтовавшейся частью организма. — Подожди, малыш, ну же… сейчас… — шепчет Брок, стягивая с подопечного тактический костюм, выпутывая из кевларового поддоспешника. — Сейчас тебе станет легче. — Заталкивает в душевую кабинку, влезая следом, жмёт на кнопки. Кожа Зимнего горит, он воет, почти жалобно скулит, прижимаясь грудью к холодной кафельной плитке, не особо понимая, что с ним происходит. Но с Мари тело молчит, хотя Барнс помнит, что стоило Броку коснуться его, участливо сжать плечо, потрепать по волосам, и член болезненно тянуло, дёргало желанием. И пусть у Мари такие же худые руки, длинные голенастые ноги, по-цыплячьи тонкая шея и непропорционально большая голова, пусть она знакомо смотрит чуть исподлобья, натянуто улыбается — это всё не делает её похожей на Стива, и Барнс решает сам для себя ещё одну важную вещь — он не по дамочкам. Выбравшись из Ибиса через окно, Барнс бредёт по ночному Кале. Ему хочется вновь отрастить волосы, надеть привычную неброскую одежду, стать привычным, не думать, не анализировать, не принимать решений и, в то же время, где-то глубоко в душе, он рад и Мари, и всему прочему. На Пон Лоттен, совсем не далеко от мэрии, Барнс открывает новую дверь. В квартире тихо, пыльно и одиноко. Барнс разувается, проходит, окидывая цепким взглядом помещение, выискивая новые крупицы изменившейся жизни Брока, самого Брока. На пробу щёлкает выключателем, щурится от искусственного белого света и вновь остаётся в темноте. В сейфе привычный телефон, пачка наличных и ничего больше, ничего личного. — Зимний, — перед камерой нервно подёргивая уголками губ, сидит Роллинз. Барнс отбрасывает телефон в сторону, не вслушивается, затыкая уши, сползая на пол. В Кале всё неправильно, всё идёт не так — ощущение и чувства сбоят, воспоминания накладываются одно на другое, перемешиваясь, не давая реагировать адекватно. Его кроет снова этим неприятным удушливым состоянием, сдавливает гортань рычанием, и, в то же время, откуда-то из глубины поднимается липкий холодный страх вместе с вопросом «почему». Барнс вновь берёт телефон в ладонь, запуская видео по новой. — Зимний, — перед камерой, нервно подёргивая уголками губ, сидит Роллинз. — Не представляю, что он тебе тут говорит. Напутствует наверное, просит не шалить, — лицо Джека неуловимо меняется, теряет привычную отрешённость, но в глазах всё тот же холод и безразличие ко всему миру. — Командир на задании и поручил мне позаботиться о его Детке. В квартире ты найдёшь всё необходимое, инструкции в телефоне, деньги в сейфе, одежда и оружие в тайнике номер семь. В шестом карты … да ты сам всё лучше меня знаешь. Удачи, Агент, — Роллинз тяжело вздыхает и смотрит прямо в камеру повторяя то, что сам никогда бы не сказал. — Береги себя, Принцесса.