Ключ от двадцати дверей

Утром у Барнса страшно болит голова от неясных видений, отравляющих и так не слишком крепкий трёхчасовой сон. Он выходит из гест-хауса ровно за два часа до официальной выписки, ежится, сильнее запахивая куртку, поднимая воротник. Зимнему никогда не было холодно или жарко, он был тщательно отлаженным механизмом, не дававшим сбоев в заботливых руках командира, но сейчас в Баки Барнсе почти ничего нет от прошлых настроек, направляющие сбиты, и ни один техник не сможет всё вернуть в относительную норму, положенную по регламенту, потому как само оружие обрело волю и стремление вырваться. Он заходит по дороге к Сент-Панкрас в первый попавшийся книжный магазин, долго бродит между полок с детскими раскрасками, перебирая тоненькие, слишком яркие книжки, листая страницы. Всё не то, глаз не цепляется. Выбирает в итоге одну наугад, вытягивая из большой стопки, не просматривая убирает в сумку, туда же отправляется коробка карандашей. Лондон ему не интересен. Слишком шумный, многолицый, неоднозначный город. Барнсу не нравится слишком вычурный налёт старины, в то же время чересчур разбавленный непривычной для него свободой. Он знает, что тому Баки из его прошлой жизни, скорее всего, понравилось бы, что Стиви был бы счастлив пройтись по этим мирным улочкам, не исковерканным войной и лишениями, как в сороковых. Но Барнсу здесь неуютно. Командир велел развлекаться, вот только не сказал как, не выдал чётких указаний, и Барнс теряется. Как бы он ни хотел сразу отправиться на вокзал и уехать в Дувр, но приказ есть приказ, даже если и звучит вежливой просьбой. Театры и другие представления он отметает сразу, боясь банально не понять происходящего на сцене, да и командир говорил, что развлечение — это что-то приятное и интересное лично ему, но Барнс не знает, что ему интересно. Вот Стиви увлекался рисованием и европейской историей, любил рассказывать прочитанное в церковной библиотеке о каких-либо художественных деятелях прошлых веков, показывать срисовки со знаменитых картин, любил фантазировать и представлять себе дальние уголки мира, где бы хотел побывать. Командиру нравился старый блюз, хорошая выпивка и оружие. Он мог долго рассуждать о современной тенденции упрощать звучание, забывая традиции, перекладывать хорошие качественные вещи на новый манер. А себя Барнс не знает. Он может, конечно, пойти в авиационный музей, потому как тому Баки Барнсу нравились самолёты, он горел небом и всегда мечтал стать именно пилотом, а не снайпером, но судьба такая штука… — Вот я, может, тоже мечтал стать врачом, — скалится Брок, перезаряжая винтовку и приникая к окуляру снайперского прицела. — Что ржёшь, Джон? Зимний внимательно рассматривает командира, представляя себе, что он работает сейчас в какой-нибудь больнице в Небраске, а на крыше заброшенной базы рядом с ними лежит, подкручивая верньеры прицела, совершенно другой, незнакомый человек. — Не представляю тебя, командир, в белом халате и со стетоскопом на шее, — усмехается Роллинз, наскоро штопая прожжённый в нескольких местах маск-халат. — Не сомневайся во мне, Джек, я детишек хотел лечить. — От заикания? — вставляет свои пять копеек Лаки и отползает в сторону под гогот остальных, уворачиваясь от командирского пинка. — Что-то вы расслабились, девочки, — скалится Брок, переворачиваясь на спину, закуривая. — Найти, что ли, вам работы, пока мы отдыхаем? — Он смотрит на Зимнего, улыбаясь одними глазами так, что тому хочется подползти под бок и улечься рядом, почувствовать тяжелую руку на плече. — Сгоняйте-ка вы в деревню и пожрать что сообразите. — Ночь же скоро, — тянет Таузиг, но всё равно поднимается, упаковываясь заново в только что сброшенную разгрузку. Барнс выбирает кино, снова наугад, покупает билет на первый попавшийся сеанс и устраивается в удобном кресле на последнем ряду. Запускает живую руку в громадное ведро сырного попкорна, дожидаясь, когда погасят уже свет, и оккупировавшие остальные места дети наконец угомонятся. В голове что-то щёлкает, напоминая, что такое уже было, но они со Стиви сидели в центре зала, ели солёный попкорн, смотрели кинохронику перед каким-то мультиком, куда Баки, по идее, должен был пригласить какую-нибудь смазливую девчонку, а не таскаться, пусть и с лучшим, но всего лишь другом. Они смеялись над похождениями рисованных героев, переживали. Стив часто подавался вперёд, почти вскакивая с кресла, хватал его за руку, ища поддержки, а Баки горел от этих случайных прикосновений, чувствуя, как сердце бешено заходится в груди. Они выходили в прохладный весенний вечер. Стив смеялся, зябко поводя плечами, и Баки отдавал свою куртку, натягивал её на возмущённо пыхтящего друга и дальше шёл, донельзя довольный собой. Потому что завтра Стиви не проснётся с кашлем, раздирающим лёгкие и можно будет вечером позвать его на танцы, придумав очередную подружку, которая не хочет оставлять сестру в одиночестве и просит привести пару и для неё, но передумавшую в последний момент. Барнс закрывает глаза, почти утыкаясь лицом в пахнущий сыром попкорн. Воспоминания теперь приходят легче, не вгрызаются в мозг раскалёнными иглами, стараясь влезть поглубже, отзываясь лишь лёгкой головной болью, дискомфортом, будто бы что-то из прошлого старается сдвинуть в нём что-то, поменять под себя, вернуть привычный для того времени ход вещей, не желая уживаться с новым «я». Он почти не смотрит на экран. Барнса не особо интересуют приключения игрушечного медведя в современном городе, он наблюдает за детьми в креслах вокруг него, за их родителями, впитывает в себя, вбирает чужие эмоции, реакции на происходящее на экране. Он выходит из зала где-то на середине фильма и, кажется, что-то снова понимает в себе чуть больше, принимает, разбирается — он не любит большие душные кинотеатры, пахнущие химическими ароматизаторами и сладкой карамелью, предпочитая смотреть всё равно что, сидя на диване в доме командира; не любит попкорн и китайскую кухню, но может выпить несколько стаканов карамельного моккачино на кокосовом молоке; и он знает о самолётах намного больше, чем Баки Барнс, хотя и не может сказать, нравятся ли они ему. На Сент-Панкрас он приходит к обеду, покупает билет до Дувра, выходит на улицу, вдыхая последний раз влажный тяжёлый лондонский воздух. Стиви много рассказывал ему про этот город, мечтая посетить королевский дворец, когда в мире будет хоть чуточку поспокойнее, когда закончится война, когда Баки вернётся к своему Стиви. Барнс вздрагивает, касается груди там, где должны быть его армейские жетоны. Те, которых так любил касаться невзначай Стиви, те что должны были ему вернуть после гибели Джеймса Бьюкенена Барнса весной в Итальянских Альпах. Если бы мог, Барнс взял бы билет именно туда, прошёлся бы по местам боёв, вернулся бы в то место, где падение в пропасть даровало ему неестественно долгую жизнь, или не оно, а что-то случившееся ранее. Но Барнс не помнит. Только вой ветра, перекошенное от ужаса лицо человека с моста, губы, глаза, мертвенная бледность кожи, его отчаяние и свою благодарность за то, что они вместе до конца. Человек, так похожий на его Стиви. По громкой связи объявляют отправление поезда, и Барнс бросает прощальный взгляд на этот город, на спешащих по своим делам людей, на яркие пятна, и тут, и там мигающие разноцветными огнями, призывающие купить новый телефон, квартиру в пригороде. И ему никак не удаётся понять, как то место, пропитанное настоящей английской чопорной помпезностью, о котором рассказывал Стиви, сумело так быстро превратиться в ещё один мегаполис без своего лица. Барнс снова сидит у окна, готовится к новому витку отчаянного страха, захлёстывающего, накрывающего с головой, и ему почему-то начинает казаться, что дело вовсе не в раскраске, которую он никак не может достать непослушными дрожащими руками из сумки, а в незримом присутствии командира на всех заданиях. Брок мог спокойно уйти в другой вагон или вовсе отправиться к машинисту, а Зимний так же продолжал на полу раскрашивать в невероятные цвета зверей и мультяшных персонажей. Командира можно было позвать, вызвать через комуникатор, ткнуться на мгновение лбом в бедро, почувствовать тёплую ладонь в волосах, а сейчас он один в несущемся на полной скорости составе. — Молодой человек, вы не поможете? — тихий вкрадчивый голос в одно мгновение разбивает ледяное оцепенение Барнса, сковывающее тело морозным панцирем. Он поднимает голову, встречаясь взглядом с жёлтыми насмешливыми глазами, вздрагивает, вжимаясь спиной в спинку сидения. В проходе, чуть ссутулившись, стоит незнакомая Барнсу женщина, но смотрит чуть насмешливо, будто вся его душа для неё открытая книга, и она может читать его, совершенно не напрягаясь, перелистывая морщинистой рукой страницы его жизни. — Пусть Люсси посидит с вами. — Люсси? — переспрашивает Барнс, глупо моргая и пытаясь, наконец, понять что же от него хотят. — Да, Люсси, — пожилая леди кивает на соседнее, также выкупленное для удобства Барнсом, кресло, занятое сейчас массивной переноской. — Это Люсси? — он наклоняется, заглядывая сквозь частые прутья решётчатой дверцы и чуть не получает чёрной когтистой лапой по носу, успевая отдёрнуться лишь в последний момент. Из переноски раздаётся глухое гортанное ворчание, будто бы там сидит не домашняя кошка, а, как минимум, карликовый дракон, принятый сослепу собственной хозяйкой за милое домашнее создание. — Моя Люсси боится ездить в поездах, — женщина просовывает пальцы сквозь решётку, гладит тут же заурчавшее, словно перфоратор, чудовище. — Она обычно путешествует на руках моего супруга Аарона и ведёт себя как настоящая леди. — Она грустно улыбается, и Барнсу не обязательно спрашивать, почему же сегодня они отправляются в путешествие лишь вдвоём, достаточно взглянуть на скорбные складки в уголках участливо улыбающихся губ, на чёрный, почти траурный наряд и на обручальное кольцо, надетое на безымянный палец другой руки. — Вы ведь тоже, молодой человек, впервые едете один, — говорит она и садится напротив. — Блядь, Зимний и что нам делать с твоим котом? — Брок сплёвывает под ноги, смотрит внимательно и немного растерянно на удобно устроившегося на плече Агента чёрного котёнка, спасённого Зимним в последней заварушке. — Ты что, всех несчастных и обделённых теперь таскать к нам на базу будешь? Только с хуя ли с техниками объясняться мне? Зимний упрямо поджимает губы и трясёт головой. — То есть оставлять это плешивое уёбище здесь ты отказываешься, так? — Брок хмурится, смотрит прямо в глаза своего подопечного. — Да, — хрипло каркает Зимний и снова замолкает. — Что, блядь, да-то? Брок трёт шею, косится на донельзя счастливого Зимнего, бурчит что-то сам себе, вызывая улыбку у остальных бойцов. Все, как один, знают, что командир уже сдался, а сейчас сопротивляется лишь для проформы, чтобы жизнь мёдом не казалась, и они, уроды, не думали расслабляться и садиться ему на шею. — Как только вернёмся на базу, лично отнесу в приют. Больше о котёнке никто не спрашивает, Зимний хмурится и наглаживает по худющей костлявой спинке урчащее черное нечто с огромными, на пол морды, глазищами. Брок и правда забирает кота, стоит джету только приземлиться на территории базы, и уносит его, чтобы больше ни разу не заговорить об этом. Все полтора часа Барнс сидит, затащив переноску с Люсси к себе на колени, воркует с ней, рассказывая, какая она хорошая девочка, что не бросает свою хозяйку в такое сложное время, и всё у них образуется, ведь они такие сильные девочки, и хорошо, когда кто-то есть, способный любить тебя только за то что ты есть, несмотря на мерзкий характер и острые когти. Ему самому хочется верить в свои слова. Хочется быть таким же важным для командира, для Брока, чтобы его ждали… дома. — Так детишки, пиздюли и пряники розданы, а мне домой пора, — Брок улыбается, застёгивая ремни нагрудной кобуры. — Может, сходим пропустить по стаканчику? — предлагает Роллинз, выпутываясь из полотенца. — Я угощаю, можем и отморозка взять. — Э нет, меня дома моя девочка ждёт, — Брок улыбается как-то особенно тепло и Зимнего ведёт от этой улыбки. В груди что-то предательски ёкает, отзываясь тревожным гулом, горько тянет непонятным неприятным новым чувством. — Что ебальники разинули? Зимний крадётся за командиром. Он знает, что его, скорее всего, уже давно засекли, понимает по чересчур расслабленным движениям, лёгкой пружинящей походке. Командир никогда не бывает таким спокойным, всегда ожидая удара, готовый, если не убить, то точно серьёзно покалечить любого, кто рискнёт его преследовать. — Хватит шарахаться по кустам, принцесса. Выходи, коль уж здесь, а то хуй за ночь отморозишь, а мне объясняйся перед Пирсом, за каким хреном ты всю ночь в кустах у моего дома просидел, — усмехается Брок, набирая сложный шестнадцатизначный код и прикладывая к сенсорной панели замка ладонь. — Разуться не забудь, не хуй в мой дом грязь тащить, — и гаркнул на всю прихожую: — Я вернулся, малышка! Где-то в темноте гостиной что-то загрохотало, покатилось по полу, громко звеня, и в коридор, помахивая лысым хвостом, выскочило чёрное нечто. Бочком, вздыбив тощую спину, прошлось до Барнса, обнюхало тяжёлый армейский ботинок, громко чихнуло и бросилось, отчаянно мяукая, на руки к командиру. — Что встал, как припизднутый? — усмехается Брок, наглаживая затарахтевшее и очень знакомое чудовище. — Знакомься — это Пуля. Пуля — это Зимний, нассышь ему в ботинки — тебя не спасу даже я, поняла? Чёрное плешивое, худющее чудовище оказалось влюблённой до невозможности в Брока маленькой кошечкой с вредным деспотичным характером и замашками мелкого домашнего тирана. По крайней мере, за то, что Зимний притащился ночью в постель Брока, ботинки она ему всё же обгадила. Дувр встречает Барнса промозглым порывистым ветром с Ла Манша и мелким снежным крошевом в лицо. Он бредёт от вокзала пешком, высоко подняв воротник куртки и надвинув бейсболку на глаза. Ловить такси не хочется, каких-то два квартала, пусть и погода вызывает лишь глухое раздражение и желание забраться в тёплую постель под бок к командиру. Слишком Зимний привык раньше заканчивать с миссиями и вваливаться в дом Брока, он даже с Пулей худо-бедно подружился, хотя бы не приходилось теперь вещи прятать под замок, кошка лишь, демонстративно вздыбив шерсть, уходила спать в гостиную. В квартире на Мидуэй снова тот же синий плед, но в низко висящих над мойкой шкафчиках Барнс находит турку и приличный запас французского кофе, который Брок совершенно терпеть не мог, но покупал только ради своего неожиданного ночного гостя, горсть тех самых конфет и сухие сливки. Барнс почти счастлив, почти ощущает прикосновение мозолистой ладони к своей шее под высоким воротом свитера, почти чувствует запах терпкого с древесными нотками одеколона. Он зажмуривается, улыбается сам себе, представляя, как лохматый со сна командир, едва разлепив глаза, курит и варит кофе специально для него, ворча, мол, проще и быстрее было бы заехать в Старбакс по дороге. Но Зимний ни за что и никогда не променяет горький даже с большим количеством сахара кофе от командира ни на какой другой. — Зимний, — лицо Брока покрыто кровоподтёками, голова перемотана явно несвежим бинтом. Он смотрит устало, явно засыпая, держится на одном упрямстве. — Мир катится в пизду! ЩИТ и Гидра сцепились и делят, ты даже представить не можешь, кого. Не знаю как, но Фьюри умудрился достать самое древнее ископаемое известное Америке — ЩИТ не только нашёл Капитана Америка, но и умудрился его разморозить. Ты должен знать его. Я, конечно, не ебу сколько тебе на самом деле лет, но не знать Кэпа не может никто. И ты не поверишь, СТРАЙК ему отдали под командование — и всё, этот баклан ринулся вершить добро и справедливость, сеять разумное и вечное даже против воли населения нашей многострадальной страны, — Брок касается бинта на виске кончиками пальцев, шипит. — Как я не люблю твердолобых одноклеточных идиотов, у которых мир чёрно-белый. Ладно, ебать я хотел Кэпа и его идиотическую незамутнённость, хотя сам по себе он мужик неплохой, но как бы весь мой план по пизде из-за него не пошёл. Очень уж любит он голову с размаху в огонь совать, не разобравшись толком, наворотить и удивляться, отчего же всё хуем накрылось. А мы разгребай, вытаскивай его сиятельную задницу из дерьма. Ладно Кэп и Фьюри, они оба с припиздью, правда, каждый со своей, но, блять, Пирс возбудился, стоило ему прослышать о Кэпе, себе его хочет. Да его, блядь, только слепой не хочет, — Брок прочищает горло. — Принцесса, я так надеюсь, что всё это дерьмо тебя не заденет. Береги себя и обходи Стива Роджерса, ёбаного Капитана Америка, десятой дорогой. Только тебе не хватало в него вляпаться. Барнс отбрасывает телефон в сторону. Судорожно оттягивает ворот свитера, стараясь вдохнуть хоть немного воздуха. Стиви Роджерс — мелкий голенастый подросток с невозможно синими глазами, и тот человек на мосту, тот же, что и в несущемся на полной скорости поезде Гидры в итальянских Альпах — складываются в один образ, обламывая углы и неточности, обрастая подробностями. Барнс сползает на пол по стене, шипит, стонет. Стиви, его Стиви видел Баки Барнса таким. Он поднимает к глазам левую руку, стягивает плотную перчатку, рассматривая сложный геометрический рисунок плотно пригнанных пластин. Стиви видел Зимнего и узнал своего Баки, звал его, тянул руки и… Барнс зажмуривается что есть силы, стараясь вспомнить лицо Стива на падающем хеликерриере до мельчайших подробностей, вспомнить всё, что там происходило, последнее что видел и чувствовал. — Ты знаешь меня. — Нет, не знаю! — кричит Зимний и бьёт наотмашь, попадая левым кулаком в щит, сбивая Капитана с ног. — Баки, мы всю жизнь знакомы, — говорит он, не закрываясь, не стараясь хоть как-то защититься, не глядя на рушащийся вокруг мир, и получает кулаком в лицо, но упрямо встаёт, поднимается на ноги и смотрит только в глаза, чем раздражает Зимнего. — Тебя зовут Джеймс Бьюкенен Барнс…