Восток и Запад через Стену

Иван смотрел на него, едкого как селитра, и не знал, как подойти так, чтобы взрывной волной не смело. Прошло всего полгода, слишком малый срок для подобных им, и как не латай разодранную в клочья гордость, она продолжит кровоточить. Гилберт глядел волком, готовый в любой момент сомкнуть на нём челюсть, да так, что отдерёшь только с хорошим куском. Ивану было знакомо это желание непонаслышке: когда-то он так же метался, словно дикий зверь в клетке, намеренный сделать что угодно, лишь бы ощутить себя свободным. А теперь, оказавшись по другую сторону решётки, был готов пихнуть руку в чужую пасть от отчаяния. «Знаешь ведь, только благодаря тебе я шел по улицам Берлина с желанием освобождать. И Людвиг знает. Потому что твоя кровь отрезвляла лучше холодной воды». — От Людвига помощи не жди, не в том он положении. — Счастье какое, что мои родственники Людвигом не ограничиваются. Уставший, еле стоявший на ногах, Иван отвечал с надломом, пытаясь убедить в сказанном скорее самого себя: — Швейцария не вмешается от того, что приговор вынес военный трибунал, а Австрия не станет помогать из принципа: ты у него в печёнках не первое столетие сидишь. — Кровь не вода, Брагинский, тебе стоило бы об этом помнить. Вы, славяне, дремучий народ: так рьяно пытаетесь выглядеть цивилизованными, что готовы отказаться от того, что другим дано никогда не будет. Забыли, что кровь выше мелких досадных недоразумений, да ещё и масла в огонь подливаете, чтобы ярче горело. Достойная продолжения традиция. Грудь Ивана сдавило от непроявленной обиды. Слишком давно знакомые, повязанные кровью многих человеческих родов, они умели делать больнее прочих оттого, что забрались слишком глубоко друг другу под кожу. Гилберт смотрел с ненавистью, сдвинув белесые брови. Несдержанный и безжалостный, как летний пожар, остановиться он мог, только оставив после себя пепелище. Чужое молчание только сильнее распаляло его. — И стоило бы задуматься, отчего вынести твоё присутствие в состоянии только Беларусь да Сербия. От Арловской ты, конечно, бегаешь как от огня, но вот с Тадичем вы прекрасно ладите. — И добавил едко, — два сапога пара, оба — левые. Иван замер и смежил веки. Вдохнул воздух, чтобы успокоиться. «Главное — живой, а с остальным по ходу дела разберёмся». — А теперь выметайся, у меня и без тебя есть чем заняться, — уже спокойно сказал Гилберт. — Накопилось дел по горло, пока лежал на больничной койке. Всё такой же грубый, но явно выдохшийся после тирады, он до боли напоминал себя прежнего, и Иван не без гордости думал, что именно он приложил к этому руку. Берлинская Стена — заграждения да колючая проволока — пусть и не была шедевром искусства, удерживать людей от бегства от этого хуже не стала. * * * Людвиг всегда старался открывать двери как можно тише, и однажды привычка из прошлого должна была сыграть с ним злую шутку. Картина, которую он застал, смутила его, однако бегство из палаты усложнило бы и без того непростую ситуацию. Россия, стоявший перед его братом на коленях, с места не сдвинулся, только плечи его напряглись больше обычного. Губы, касавшиеся безжизненных пальцев, было довольно сложно истолковать неоднозначно. Людвиг прочистил горло, но голос всё равно прозвучал чужим: — Он будет ужасно разочарован, что был без сознания, пока выстраивалась очередь из желающих постоять перед ним на коленях. Людвигу захотелось провалиться сквозь землю от последовавшей после его слов оглушающей тишины. У него никогда не получалось говорить с Россией на отвлечённые темы, шутить в его присутствии — тем более, а в сложившейся ситуации не стоило и начинать. Однако, к его удивлению, плечи того расслабились. Россия рассмеялся, сначала совсем тихо, а после — раскатисто и со вкусом. Это был искренний смех. Смех, который никак не спутать с тем, что подступает к горлу, когда на самом деле хочется рыдать, и Людвиг, сам того не осознавая, ответил ему несмелой улыбкой. * * * Иван помнил, как в Восточный Берлин впервые явился Людвиг. Без своих постоянных провожатых, в застиранной одежде и стоптанных сапогах, он больше напоминал уставшего гражданского, чем старого вояку, потерявшего смысл жизни. Тогда он смотрел в пол и задал всего один вопрос: — Ты говорил с Ульбрихтом? Позже он задавал его снова и снова, каждую встречу, и, казалось, складка между его бровей становилась всё глубже. «Нам нужна эта стена. Возможно, даже больше чем ему», — так он сказал, и Иван ненавидел его в тот момент как никогда прежде. Это была не та правда, которую он был готов услышать. Не от Людвига. Тогда Гилберт ещё приходил время от времени в сознание, выплывал ненадолго из мутного липкого сна, в который они же его и погрузили своим бездействием, и всё так же отчаянно хотел лечь в могилу. Нужно было что-то делать, и стена виделась единственным оставшимся выходом. С идеей объединить Берлин и провозгласить его вольным городом ничего не вышло. Аденауэр был готов обменять западную часть только на промышленные регионы и никак иначе. Это было всё равно что выбирать: лишить Гилберта рук или ног, когда от кровопотери он умрёт в любом случае. Людвиг сжимал зубы и просил снова и снова, даже когда слушать его не желали, отгораживались кипами бумаг. Это было безумием, и Людвиг сам поставил в нём точку, назвав оккупационную зону, находящуюся под патронажем Советского Союза, Пруссией. Последний аргумент, самый весомый из возможных — я существую благодаря ему, — впечатление действительно произвёл, но вовсе не то, которое предполагалось. — Оплот милитаризма и прародитель нацизма должен кануть в Лету. Это единственный способ искупить вину и начать всё с чистого листа, — сказал тогда Аденауэр, и от заботы, прозвучавшей в его голосе, Людвига чуть не вывернуло. Он ушёл не прощаясь, глядя куда-то внутрь себя, больше напоминая сломленную куклу, чем живого человека. История повторялась снова, только вместо комедии их ждал второй акт трагедии, с заранее прописанным печальным концом. Голова должна была полететь с плеч, и теперь было очевидно, чья она будет. В прошлый раз, чтобы решить подобную проблему, пришлось выслать брата в Кёнигсберг и приказать не возвращаться. Только вот Кёнигсберга больше не было, а совсем скоро должно было не стать и того, кого следовало бы туда отправить.