Восток и Запад через Стену

— Даже Артур вышел из его камеры ни с чем, он отказывается подписывать бумаги, — затараторил Америка с благоговением. Иван поморщился и раздражённо повёл плечом. После контузии он с трудом переносил шум, был постоянно на взводе, а слушать дифирамбы в сторону Гилберта он тем более не собирался. Америка вился вокруг него с самого прилёта, чуть ли не подпрыгивал от нетерпения, как щенок, впервые взятый на охоту, но у Ивана не было ни сил, ни желания с ним возиться. Раздражение клубилось в груди и не давало вдохнуть воздух. Или это ныли сломанные рёбра. — Мне нужно пять минут с ним наедине, — просипел Иван, голос его не слушался. После этих слов Америка тут же поник, и Иван испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение. После сотен дней бомбёжек, автоматных очередей и плача, не оставляющего его даже во сне, тишина была равноценна золоту. Да, Гилберт никогда не боялся боли, а смерть после такого позора принял бы как избавление, но даже на этого черта была управа. Уж Иван точно знал, как его дожать. — Дай-ка мне сюда эту макулатуру. *** Под глазом Гилберта наливался синяк, а левая рука была неестественно вывернута, но это не мешало ему скалиться, обнажив зубы. К удивлению Ивана, на месте были все до единого: Англия действительно оставался джентльменом, какой бы дрянной ни была ситуация. — Ну? Пришёл тоже помассировать мне рёбра? — язвительно выдал Гилберт, ухмылка с его лица так и не сошла. Иван выжидал. Заговорил он, только когда Гилберт стал нервно отбивать здоровой рукой по бедру ритм Гогенфридбергера*. За столько лет он стал для Ивана на удивление предсказуем в своём выражении тревоги. — Как думаешь, что станет с воплощением Германии, когда его земли превратят в сплошное картофельное поле? Да, Пруссия не боялся смерти, но ведь смерть не самое худшее, что могло случиться с подобными им. Забвение. Его наверняка грела мысль, что он продолжит жить в Людвиге. Но это будет невозможно, если самого Людвига не станет. Гилберт нервно сглотнул, ухмылка его стала очевидно натянутой. — Франция уже прихвастнул приобритением Эльзаса и Лотарингии? Я даже не ожидал такого единодушия в этом вопросе. Сам ведь знаешь, Англия готов землю есть, лишь бы ни один её клочек тому не достался. Дания, конечно, получит Ганновер. Довольно справедливо, не находишь? Говорил Иван тихо, а лицо его не выражало ни злобы, ни обиды. — Все то, над чем ты так упорно трудился исчезнет в одночасье. Твоё самое большое достижение превратится в ничто, а то, что не успеют растащить на части, превратится в труху. — Сплошная ложь! — взорвался Гилберт. — Они никогда не пойдут на такое. Германия молод, им можно манипулировать. Он выгодное… приобретение. Он с трудом выдавил из себя это слово. Горькое, как полынь. Иван мягко улыбнулся и положил перед ним стопку листов. — У меня сломана рука, придурок, я не могу их подписать, — прошипел Гилберт. — Глупости. Ты пользуешься правой ничуть не хуже. Гилберт невесело захохотал и вырвал у Ивана из рук ручку. Он действительно пользовался обеими руками одинаково хорошо, но все, кто узнавали об этом не могли больше никому рассказать. За редким исключением. За одним единственным редким исключением. Подписание всех документов заняло не больше минуты. Гилберт с брезгливостью отпихнул стопку листов и уселся на пол, вытянув ноги. Иван сложил листы в аккуратнную стопку. — Что будет со мной? — спросил Гилберт совершенно безразличным тоном, когда перед Иваном распахнули бронированую дверь после трёх коротких стуков. — Тебя уступят Польше, — ответил Иван честно, и из горла Гилберта исторглось утробное рычание. — Ну уж нет. Иван пожал плечами. — Тебе не впервой ходить под Феликсом, знаешь чего от него ожидать. — В жопу Феликса. — Да хоть в пизду. Это не тебе решать. *** Взведённый курок заставил Ивана улыбнуться. Гилберт целился в него, направив дуло пистолета прямо в грудь. Иван знал наверняка, что стрелять ему раньше не приходилось. Конечно, он носил при себе пистолет, а до этого ружьё — всегда штыковое — когда огнестрельное оружие надёжно закрепилось во всех армиях мира, но никогда не использовал его по назначению. Плохое зрение не позволило бы ему прицелиться даже с расстояния в двадцать метров, но это была не единственная причина. Он отдавал предпочтение холодному оружию, даже когда от него полностью отказались и признавал только ближний бой. Потому, что «хорошо заточеный нож творит чудеса», так он говорил. Иван приблизился к нему на расстояние вытянутой руки, потом ещё ближе, пока дуло не упёрлось ему в грудь. Пистолет осечку не даст, а вот Гилберт — обязательно. Потому и не нож в руках, нож подобного неуважения не простит. — Не глупи. Минута, казалось, длилась целую вечность. Гилберт даже не сопротивлялся, когда Иван вынимал пистолет из его ослабевшей руки. — Ты мне нужен, — громким шёпотом сказал Иван, и Гилберт зашёлся громким лающим смехом. Это была правда. Остальные хотели его земли, его народ, но не его самого. Только двинутый на голову русский выбивался из стройного ряда: терпел скотский характер и вечные психи, менял приказы, казавшиеся излишне жестокими, совал свою голову вместо него в петлю. Снова и снова. Россия был хреновым вариантом, хуже просто не придумаешь. Но быть под Польшей было бы в сто крат хуже.