Пока хоть один ребёнок верит

«Зло обязательно победит добро. Поставит на колени и будет долго издеваться.»

~ 1 ~

      Обычно дети живут в весёлом, радужном мире. Этот мир, яркий, полный добра, справедливости и теплоты, создают родители, ограждая малышей от всех невзгод, которые есть в реальности. По крайней мере, родители очень стараются. Но от них далеко не всё зависит.       Мой мир был как раз таким, ярким и тёплым до шести лет. Шести с половиной, если быть точнее. Но однажды, ранним утром, я проснулась от громкого крика отца в соседней комнате. Это стало первой трещиной в окружавшей меня светлой, доброй реальности. И за ней трещины побежали стремительно, разбивая мой мир на множество осколков. До того момента настолько страшно мне никогда не было. Впрочем, тогда я и не знала, что существует что-то столь ужасное, как смерть.       Мама. Она была для нас с отцом практически всем.       Сейчас от тех событий остаются только короткие, обрывистые воспоминания. Они не похожи на стекло, скорее это страницы истрепавшейся, совсем не детской книги с картинками. На рисунках лицо женщины, её улыбка, сияющие голубые глаза, светлые волосы. Она - наша с отцом добрая фея, которая несла нам свет и тепло, рассказывала сказки и учила верить в чудо.       Я не много помню. Возраст и стресс не способствовали моему запоминанию. Даже похороны не отложились в памяти настолько хорошо, на сколько, возможно, хотелось бы. Я помню лишь, как неподвижно стояла на кладбище и смотрела на гроб, опускающийся в яму. Помню, как рядом, так же неподвижно, как я, стоял отец. Его сестра, тётя Бринна, сжимала мою ладонь и плакала, а позже, дома, ругала отца, что привёл меня туда. А я подслушивала, стоя за дверью в своём траурном облачении, ещё не снятом после возвращения с кладбища. Я помню очень хорошо только ту ругань «взрослых» и яркий, тёплый солнечный луч у моих ног.       Подслушивать не вежливо. Я знала об этом, но после той ссоры отца с тётей, услышанной случайно, регулярно слушала их разговоры в дальнейшем. Слушала, чтобы чувствовать себя таким образом частью их мира. Тётя упорно старалась спрятать меня обратно, в хрустальную, красивую коробку-сказку, где я жила до маминого ухода, но вместо коробки оставались лишь стеклянные крошки. Тётя не понимала, что у меня больше нет того мира. И даже её нелепые попытки рассказывать мне сказки перед сном не могли меня порадовать.       У тёти сказки получались странные, запутанные, скучные. Совсем не то, что у мамы. Но я молчала и старалась засыпать быстрее, чтобы не обидеть Бринну своим мнением. Я лежала, слушала истории о странных, вымышленных персонажах тётушки и думала о маме, о том, как она будет жить где-то «не здесь», без нас…       Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что хотела бы спросить у неё, моей прекрасной, доброй феи, чем она руководствовалась, удерживая свою дочку в тепле и уюте, не давая понимать, что в мире есть ужасные вещи вроде смерти. Конечно, она заботилась, но прятать меня от реальности, контролируя детскую жизнь, пожалуй, было крайней мерой. И что она стала бы делать, когда я пошла бы в школу? Стоит ли мне жалеть, что никогда не узнаю об этом?

~ 2 ~ ~Месяц спустя~

      В небольшой городок Бёрджесс мы с отцом переехали по тётиной настоятельной просьбе. Там жила её знакомая и удачно сложилось, что она была детским психологом. Именно эта женщина за пару месяцев до моего поступления в школу, сделала всё, чтобы мне стало легче. Больше всего я была благодарна ей за спасение меня от тётушкиной опеки. Бринну тогда очень тревожило то, что я перестала надевать привычную, яркую одежду. Только вот смена стиля была мне нужна, равно как смена жизненных устоев, закреплённых образом матери. Как-то так психотерапевт всё объясняла. Не знаю, насколько она была права с профессиональной точки зрения, зато тётя перестала старательно наряжать меня в яркие футболки и не дарила весёлые игрушки во время своих приездов, прислушавшись к моей просьбе остановиться.       Я была даже рада, когда она перестала приезжать. Мне исполнилось семь, мы отпраздновали это событие, а через неделю я пошла в школу. Тётя проводила меня туда вместе с отцом и уехала, обещая звонить как минимум два раза в неделю и, конечно, сдержав своё обещание. В нашем маленьком, уютном домике рядом с парком, без неё стало тише и, казалось бы, спокойнее.       Сначала мне даже казалось, что всё налаживается, но... Всегда есть некое «но». Моими «но» стали: выезд психолога по делам из города и нарастающее напряжение отца, неуютное ощущение отчуждённости в обществе одноклассников и пристальное внимание «взрослых», не слишком комфортный сон. Это сейчас я могу понимать все эти вещи. Что они были, да ещё были и не просто так, а взаимосвязаны. Тогда же я просто видела множество событий и едва могла их анализировать. Старалась, конечно, но попробуй-ка проанализировать в семь лет то, что видишь, чуть ли не первый раз в жизни.       Однако то, что отец подходил к грани, за которой не смог бы остаться моим отцом, было трудно не заметить и не понять даже семилетней девочке. И оставалось только надеяться, что тётя не узнает обо всём и меня у него не заберут. Я понимала, что была единственным фактором, останавливающим отца от шага в пропасть. Потому что, напиваясь почти до беспамятства после работы, он всё равно продолжал спрашивать, как у меня дела в школе. А я продолжала отвечать тихо «Нормально, пап» и, более не разговаривая, уходить к себе.       И, уходя, была совершенно не уверена, что отсутствие каких-то дел можно называть нормой. Уроки не вызывали сложностей на тот момент, а приближавшееся рождество вовсе не давало желания веселиться. За окном валил снег, одноклассники сменили тактику с наблюдения за мной на активное взаимодействие и пытались общаться. Наверное, их попросила учительница. И ещё, наверно, стоит быть благодарной за это. Мало кто стал бы возиться с замкнутой кудряшкой, вечно одевающейся в тёмные одежды. Но они возились, несмотря на мои скудные ответы, затяжное молчание и холодность.       Ребята активно готовились к празднику, а я старательно держалась от этой суеты подальше, не понимая, о чём с ними говорить и зачем, вообще-то, это всё нужно. Разыскивая спокойный уголок, где меня не станут донимать внешние проблемы, я открыла для себя библиотеку. В Бёрджессе она была не большая, но достаточная для того, чтобы там спрятаться, читая совершенно не понятную книгу о психологии.       Но это не было тем успокоением, которое было мне нужно. Приходя домой, смахивая с шапки снег и глядя в светящийся прямоугольник двери в гостиную, я ощущала, как давит на меня молчание. Именно это молчание с единственным человеком, который мог понять меня. Ведь мы потеряли нашу маму… Но я не могла решить, о чём можно говорить с мужчиной, сидящим в пустой комнате и опустошающим пивные банки. Я не знала, как могу помочь отцу вернуться к жизни. Да я и не знала тогда, что есть эта абстрактная «жизнь».       Нас окружала тягучая, мрачная пустота, в которой мы постепенно терялись. Вероятно, это было пустотой от исчезновения мамы. Её место старалась занять тётушка, но стоило ей уехать, как пустота начала растекаться по дому с неимоверной силой. Я не ощущала себя. Тонула в темной бездне и не могла выбраться. Меня просто не существовало. Но как объяснить это хоть кому-то? Как не напугать этим тётю и не добить отца? Мне было семь лет, я только пошла в школу, но спроси кто-то тогда, что есть в моей жизни, я бы растерялась. В моей жизни не было ничего. Я была настолько не похожа на своих одноклассников, что это невероятно бросалось мне в глаза. Хотя им, кажется, было всё равно.       Выход найти не удавалось никак, ни в чём. Книги спасали, пока были в руках, и то не все. Вычитанный где-то психологический метод рисования не помогал вовсе, только заставлял злиться на себя ещё больше. Я даже честно пробовала искать отдушину в общении на тему праздника. Но контраст был действительно слишком велик. Они предчувствовали Рождество, играли в снежки, лепили снеговиков, соревнуясь в скорости лепки, спорили о существовании снежных людей, Санты и его эльфов. Я во всём этом участвовала лишь эфимерно, стоя рядом и наблюдая за суетой со стороны, и могла лишь тихо отвечать «Существует» на их вопрос о старике с бородой, приносящем подарки. Уверенности в существовании некоего Санта-Клауса не было. Просто я помнила, как много мама рассказывала мне о нём сказок и считала, что она не врала, говоря, что он есть.       Более всего впечатлило меня во всей этой рождественской суете лишь одно. После споров о Санте кто-то из девочек начал рассказывать свой сон о подарках, спрашивая, не может ли он быть вещим. Ребята тут же принялись гадать, могут ли быть вообще вещие сны, вспоминали сказки и старые истории, а я сидела, слушала их и с ужасом осознавала, насколько отличаюсь от одноклассников. Я не видела сны. И не помнила ничего, ни единого силуэта из мира грёз.       Но всё же, тот разговор пробудил во мне любопытство. Сидя дома после школы, глядя в пустой тетрадный лист, я старалась вспомнить хоть что-то, хоть один сон, потом даже переключилась на мамины сказки. Но, вместо снов в памяти была темнота, а сказки не желали складываться в красивые истории, становясь похожими на рассказы тётушки Бринны. В сказках всё время не хватало чего-то, но мне не удавалось понять, чего. Пришлось идти в библиотеку и спрашивать книги о праздниках, чтобы узнать о традиционных историях Рождества, но и там ответа не нашлось. Сейчас, думая об этом, я фыркаю, что стоило бы взять книгу сказок и всё бы сложилось иначе. Но тогда, за ночь до рождества, ворочаясь с боку на бок, я вдруг поняла, кто действительно может мне помочь вспомнить те истории.       Вечером следующего дня я ждала отца в импровизированной гостиной нашего дома, забравшись в потрёпанное кресло с ногами. На столе было подобие праздничного ужина, то немногое, что я могла приготовить в семь лет. Макароны и запеченная индейка с какими-то ароматными травами. Папа принёс мне пачку сока, конфет и себе очередную порцию алкоголя.       Я помню весь тот праздничный вечер, чуть ли не до мельчайших подробностей. Даже звук открывающейся после нашего тихого ужина банки пива и запах вишнёвого сока в кружке.       - Скажи, пап, а ты помнишь сказки? Те, которые мама рассказывала мне перед сном.       Я запомнила, как изменилось выражение его лица, как всё внутри сжалось. Не подумала, что тема может его ранить. Что ему будет тяжело вспоминать. Сидела, и растерянно хлопала глазами, ожидая, когда он сможет начать говорить. Гадая, сможет ли? Смог, конечно. После выпитой залпом банки пива он выдохнул и посмотрел на меня. Но не просто посмотрел. Отец тепло улыбнулся тогда, кажется, почти впервые с похорон.       Тогда я первый раз задумалась, как много мама значила для него. Как сильно он её любил и как тосковал. Возможно, мне было даже легче смириться с её утратой, чем отцу.       - Помню, конечно. Рассказать?       Это была первая ночь за долгое время, когда отец не напивался. Он просто рассказывал мне сказки. Сбивался, перескакивал с фантазий на истории из жизни, на рассказы о маме, потом снова возвращался к сказкам. Но это было куда лучше историй тёти. Лучше любых книг в библиотеке. Отец оживал, я видела, как потихоньку он начинает дышать, вспоминая о каждом персонаже, рассказанном мамиными словами. Видела, что память о ней приносит не только боль. И тогда понимала, чего мне не хватало в воспоминаниях. Мне не хватало тени. Не хватало того, благодаря кому будут заметны чудеса, творимые Сантой, Феей и другими персонажами. Видимо, в моей жизни стало так много пустоты в последние месяцы, что я забыла о том, что тёмным очерчивается светлое. Или мама слишком хорошо прятала меня от «зла», что тоже возможно.       У этой тени было имя, которое я раньше слышала, но не задумывалась. Тенью был Бугимэн, Король кошмаров. Повелитель страха. Каждый из маминых героев всегда сопротивлялся ему. Но больше отец о нём ничего не знал, а я не расспрашивала. Это было не нужно, потому что я точно знала, что даже в рождественское утро добрый старик-библиотекарь пустит меня в книжную обитель, если очень попросить. И подарок, найденный утром на подоконнике, пригодится для поиска знаний.       Но все же, откуда Санта Клаус узнаёт, чего хотят дети? Откуда узнал тогда, что мне нужен блокнот? Где-то у него дома есть книга детских желаний или что-то вроде неё?

~ 3 ~ ~Пять месяцев спустя~

      До тех пор, пока я не начала о них задумываться, я не запоминала своих снов. Да и задумавшись, ничего не вспомнила, кроме того, что должна видеть их так же, как все дети. Но казалось, что я их даже не видела, хотя сказочные истории гласят, что некий Песочный Человек показывает сны всем детям на земле. Но я не особо верила в эту слишком светлую идею. Куда проще было предположить, что моё сознание вытесняло кошмары, не давая себе сходить с ума. Потому что я до сих пор не верю, что можно видеть хоть что-то светлое и не запомнить, схватившись за сны, как за соломинку. Вероятно, я просто стала взрослее на тот момент? Хотелось бы верить, что Песочный человек попросту не знал, что мне семь лет, а не семнадцать. Забавно. Я действительно думала раньше, что в семнадцать человек уже взрослый.       В те дни, задумавшись о снах, я начала старательно всматриваться в пустоту внутри себя и искать хоть что-то. Я старалась разглядеть сон, хоть один, хоть крошечный образ за пеленой собственных век. Мне нужно было знать, что я точно, как и все, вижу сны. И не важно было, какие именно, страшные или добрые. Это стало странной целью, но целью, способной вытащить меня с края. Я знала, что нужно что-то делать и ощущать, чтобы идти вперёд и не погрязнуть в унылой, тягучей жиже, обволакивавшей меня столь долго. Конечно, светлая часть моей жизни слишком громко и болезненно расколотилась о реальность, чтобы поверить, что всё можно вернуть. Но можно было собрать наиболее аккуратные осколки света и совместить их с той тёмной частью мира, которую я успела рассмотреть.       Тогда я первый раз серьёзно задумалась о своём отличии от других и о том, что это не делает меня «не человеком» или «не ребёнком». Да, у меня не было мамы, и я не хотела играть в игрушки с одноклассниками, и начала видеть в сказках про принцесс больше плохого. Но это не значило, что я хуже. У меня был отец, я видела в игрушках красоту и могла поддержать рассуждения об этом, а сказки становились только лучше, когда я понимала, что там всё не так красиво, что там тоже есть реальность.       Рассуждая об этом, я дожила до лета. Первый класс остался позади, и я смогла провести следующий месяц с отцом. Он тогда пристрастился к рыбалке и с радостью брал меня с собой к озеру. Рыбачить мне не слишком нравилось – было жалко рыб, зато мне нравилось наблюдать за природой вокруг. Я обожала лазать по деревьям на берегу и, сидя в листве, рассматривать всяких жучков. Ещё можно было просто усесться на толстой ветке, висящей над водой, держаться за другую, чтобы случайно не свалиться, и вспоминать что-нибудь, болтая в воде ногами. К лету я уже точно знала, что вижу сны и часто воспоминания возвращались именно к этим видениям. Как и ожидалось, они были не добрые, но и кошмарами назвать то, что я видела, было нельзя.       Мне снились тени. Они бродили вокруг, шептались, иногда проходили совсем рядом, но никогда не обращали внимания именно на меня. Даже когда я их звала. Когда тянула к ним руки они отходили подальше, когда бежала следом, вовсе исчезали. Когда тени исчезали, я просыпалась. И странно было то, что мне было страшно именно в этот момент. От самого моего пробуждения, а не от теней, которые я видела. Именно поэтому сами сны я не считала кошмарами. Но страх при пробуждении понять тогда не могла. Для осознания его мне потребовалось ещё какое-то время. А на тот момент хватало того, что во мраке шевелятся и бродят существа, делающие мои сны живыми.

***

      Через месяц мы с отцом поехали в гости к тёте. Оказавшись в большом городе я, наконец, смогла объяснить Бринне, почему не хотела переезжать туда. В городе было совершенно не уютно. Высотные здания и их каменные стены на улицах меня настораживали, а количество людей угнетало. В огромной квартире было как-то пусто, не комфортно, даже холодно. А вдобавок ко всему тётя активно интересовалась моими записями в дневнике снов. Я завела его почти сразу после того, как узнала больше о снах и записывала всё, что видела и свои ощущения от этого.       В дневнике я снова и снова рассказывала о том, как постепенно меняются локации во сне, как из мрака тени почти выводят меня на свет, к реке, где мы рыбачили с отцом, или в зал библиотеки, где я читала в свободное время. В этом блокноте было всё самое сокровенное для меня. И то, что тётя Бринна пыталась брать его без спроса, было главной проблемой, но, некоторое время, негласной. Я просто старалась прятать дневник. Тем не менее, её любопытство раздражало и уже спустя неделю я, наконец, высказала ей своё недовольство.       Вопреки ожидаемой обиде на моё недоверие, она запереживала и хотела отвести меня к психологу. Помню, тогда мне стало как-то даже обидно, ведь я чувствовала себя хорошо, радовалась жизни, и не считала, что дневник может быть причиной для визита к терапевту. Хотя, конечно же, узнай тётя, что именно я там писала, она бы даже спрашивать ни о чём не стала. Тем не менее, мне пришлось прибегнуть к помощи отца, который вообще не слишком церемонился, объявив, что Бринна суёт нос не в своё дело, а у меня есть право на личную жизнь.       Тётя была, в свою очередь, уверена, что «личная жизнь» в семь (почти восемь!) лет это не очень хорошо. Я с этим не соглашалась, отец тоже, они ссорились. В конечном счёте, папа стал чаще забирать меня гулять по городу, а через пару дней напряжённой тишины, всё же вздохнув и извинившись, мы решили уехать. Именно мы. Он спросил моего мнения, не желая лишать меня выбора. И я была благодарна отцу за это.       Тётя, конечно, всё так же была нам дорога, просто мы не так нуждались в опеке, как ей казалось. Мои записи действительно были моим личным делом. То, во что я верила, тётю тоже не касалось, а в дневнике, подаренном Сантой, я писала об этом так много, что, сейчас вспоминая, могу только усмехнуться. Достаточно было и одной фразы, без длинных объяснений самой себе... Ведь я и так всё понимала. Вопрос о том, верю ли я в Санта-Клауса, видимо, даже слишком зацепил меня, заставив как можно больше думать обо всём, что было связано с верой в сказку. Моя мама больше всех верила именно в Санту, отец поделился однажды, что до сих пор верил в существование Зубной Феи, тётя считала всё это детскими играми, а я... Я верила в Бугимэна. Я верила в страх, как в нечто, способное связать меня с жизнью. Все ведь чего-то боятся?       Но написать «Я верю в хранителя кошмаров» тогда мне казалось странным. А я очень не хотела быть странной и готовилась к тому, что однажды объясню эту свою веру тем, кому станет интересно. Все же объясняли, почему Фея или Пасхальный кролик. Значит и я должна была знать, почему он. Потому-то банальность и была окутана словами объяснений. В те дни, когда я заметила, что мой сон меняется, было невероятно здорово и интересно. Перемещаясь в те места, которые были мне дороги, вместе с тенями, я поняла, как важно ощущать больше эмоций, больше мест сохранять в своей памяти. Иногда я видела кошмары, конечно же. Но я их не боялась. Потому что тонуть в озере было не страшно. Я знала - это сон, который поможет мне улыбнуться новому дню. Здорово же проснуться, осознавая, что в реальности всё куда лучше, чем в озёрной воде моих снов. Страх придавал мне сил и мотивировал двигаться и жить дальше, радуясь каждому новому дню.

~ 4 ~ ~Месяц и несколько недель спустя~

      Конечно, как и ожидалось, однажды о моей вере узнали. В прочем, тогда я уже и не скрывала. Не бегала и не рассказывала всем о том, что узнала о себе, конечно, но вела себя уже совсем иначе, чем в первом классе. В начале учебного года, после хорошего отдыха, интересной поездки и чтения книг, я окончательно приняла свои изменения и свою жизнь. Это поспособствовало тому, что я начала общаться с ребятами куда более активно, чем раньше. Скоро всё то, что касалось класса, касалось и меня тоже. Влиться в коллектив для меня оказалось не сложно.       В классе у нас учился Джейми Беннетт. Тогда ещё я не особо хорошо его знала. Хотя он был известен на всю школу, как фантазёр, излишне верящий в Пасхального Кролика и «прочую муть» как выражались его близнецы-приятели. Но знать о нём что-то другое, кроме извечного «загадки – это невероятно здорово!» было сложно. Он всё читал только о невероятном, фантастическом и чудесном. Снежные люди, пришельцы, волшебные палочки, единороги... Отчасти то, что в классе был этот мальчик, позволяло мне со своей тихой верой в «противоположное» не выделяться. Но он был настолько общителен, что узнавал мнение каждого об интересующей его теме. Не удивительно, что однажды начал расспрашивать о вере в чудеса и меня. Удивительнее было, что не пристал с этим вопросом раньше. Впрочем, тогда я бы ещё не смогла ответить. Но в тот осенний день всё сложилось так удачно, что я совершенно не хотела тихо отмалчиваться на вопрос о чудесах.       — Мелиса, а ты в кого веришь? В Санту или в Кролика?       Сначала я действительно задумалась над вопросом. Слишком уж хорошо был спланирован ответ. На мнение других было не плевать, конечно же, но я знала, что у нас в классе никто не был столь глуп, чтобы обижать других за веру во что-то. Джейми ведь не обижали. Но мне было важно ответить так, чтобы самой согласиться с собственными словами. Ведь раньше я проговаривала их лишь у себя в голове.       — В обоих верю, - откладываю учебник по математике, поднимая глаза на Джейми.       В сущности, такой ребёнок, этот Джейми Беннетт. Такое ощущение, будто если его спросить, верит ли он в существование войн и смерти, он искренне ответит «Нет».       — Но в кого-то нужно верить больше. – Это Джейми произносит очень уверенно, заставляя меня убедиться в его детской натуре.       С другой стороны, он был прав. Я тоже думала, что верить нужно больше в кого-то одного. Даже языческие боги, о которых нам рассказывали на истории, существовали в иерархии и каждому поклонялись разные люди. Кому-то – воины, кому-то – земледельцы.       — Нужно.       На меня уставились не меньше десяти пар глаз. Многим было интересно, в кого же верит «замкнутая девочка, у которой проблемы в семье». Так меня между собой тихо характеризовали «взрослые», а я только вздыхала. Не было у меня уже проблем. Когда были, мы с ними справились, а теперь проблем нет. Но дети куда внимательнее слушают взрослых, чем может показаться. Да и стереотипный взгляд на меня, как на бедняжку, мне только предстояло сломать.       — Так в кого ты веришь?       Звенит звонок, и я нахожу в этом отличную возможность покрасоваться. В наступившей тишине, за секунду до прихода учителя, я улыбаюсь оглянувшемуся на меня Джейми.       — Больше всего я верю в Бугимэна.

~ 5 ~ ~Год и несколько месяцев спустя~

      Нужно быть наблюдательной и тогда заметишь то, чего не замечают другие. Так я трактовала для себя положения дедуктивного метода у Шерлока Холмса. Странно было, что я читала о нём в девять лет, но мне было интересно. Разумеется, проверяла на практике свои способности, изучала происходящее с людьми. Отец хвастался сестре по телефону, что я стала чаще гулять, а она ворчала, что он должен следить за мной, а то зима, холодно. Я только фыркала в ответ, но шапку носила. Правда не для тепла, а потому, что она удерживала на месте мои вечно мечущиеся вьющиеся волосы в теоретическом порядке.       Но иногда порядку не способствует даже шапка. Например, когда мимо проносится по проезжей части тот самый Джейми Беннетт на санках, подгоняемый неимоверным ветром. Я удивляюсь до сих пор, что никто не был достаточно внимателен, чтобы заметить – лёд, по которому он ехал, стелился перед ним, будто его прокладывал кто-то невидимый. Иначе, по всем законам физики, этот мальчишка должен был вылететь под снегоуборочную машину. Но его унесло в сугроб по перекрёстку за несколько мгновений до столкновения на ледяном настиле, которого не существовало секунду назад.       Чудо? Разумеется.       Сам Джейми, услышав от меня это утверждение, фыркнул бы. Девочка, верившая в повелителя страха, не могла верить ещё и в чудо, по его мнению. Объяснять Беннетту, что главным чудом в моей жизни стали кошмары, принесшие мне ощущения собственного существования, я тогда не собиралась.       Кошмары были чем-то моим личным, сокровенным. Я не рассказывала, что вижу во сне, а только записывала в блокнот, таская его всегда с собой. Но и в светлое, чудесное я тоже верила. В шкатулке, дома, были спрятаны монетки от Зубной Феи, в столе хранилась подписанная незнакомым почерком открытка с рождественского подарка. Я верила в существование добрых духов. Но ещё я верила во тьму, которая тоже была важной частью моего мира.       Страх не вызывал у меня того дискомфорта, который по идее должен был быть. Во сне я всё так же тянула руки к тёмным силуэтам, давно обретшим формы, пытаясь с ними подружиться, а со временем начало казаться, что эти сущности и вовсе реальны. И меня это всё ещё не пугало. Но я представляла себе реакцию тёти, отца, любого знакомого учителя, и знала, что они бы не обрадовались моим странным историям. Я бы напугала их тем, что не боюсь. Хотя я боялась. Не могла точно объяснить, чего, но боялась, всякий раз рассматривая очередной сон. Хотя этот страх был мимолётным, но я не могла понять, с чем он связан.       И всё же, бояться лошадей – глупо? Я увидела во сне именно лошадей ещё за день до пасхи. Это сначала не показалось мне странным. Но потом, в парке, когда праздник уже наступил, слушала истории ребят, расстроенных пропажей пасхальных яиц, и пришло понимание – лошадей видела не только я. Многие рассказывали о ужасающем ржании, которое слышали ночью, а кого-то разбудил цокот копыт. Некоторые видели силуэты лошадей-скелетов на фоне луны. И это тоже вполне можно было расценивать, как чудо. Один, общий кошмар, на всех. Это же чудо, разве нет?       Для меня это было чудом таким же, как и раздавшееся эхо чьего-то голоса среди парка. Эхо, заставившее меня напрячь слух и оглядеться. Голос умолял поискать ещё, а я щурилась, пытаясь рассмотреть говорившего, остававшегося невидимым:       — Дети! Да есть же! Вот. Это не лучшее экземпляры, но и они вполне подойдут!       Тогда я была уверена, что увидела одного из духов. Всего на мгновение. И не абы какого! Огромного кролика, исчезнувшего, когда сквозь него прошёл мальчик. Всего мгновение, но в это самое мгновение всё начало вставать на свои места. Услышать что-то ещё было куда сложнее, но можно было ощутить. Ощутить холод ветра, когда на кого-то накричали. Тот же холод, что я ощутила на перекрёстке, когда Джейми Беннетт влетел в сугроб. Холод, куда больше похожий на магию, чем на какое-то природное явление, потому что остальной ветер в парке дул в другую сторону. Хотя, я совершенно ничего и не понимала в магии.       Я помню, как сорвалась с места и бросилась к дому Беннетта, счастливо улыбаясь, и помню, как затормозила у забора, слушая его друзей и приходя в себя. Чему я обрадовалась? Я не смогу доказать никому, что видела его Кролика. Даже самому Джейми. Не докажу, что слышала голоса в парке. Потому что они не поймут, как я вижу это. Не поймут, что кошмары, увиденные всеми нами, это не просто так. Это контур, а внутри должен быть рисунок, что-то, чего мы не видим. Вероятно, потому, что слишком ярко. Если немного приглушить слишком яркий свет, бьющий в глаза, станет видно лучше. Что-то происходило в мире, но я всё не могла понять, что именно.

***

      Той ночью я проснулась от того, что слышала топот лошадиных копыт уже отнюдь не во сне. Слезла с кровати и выглянула в окно, созерцая чёрные силуэты, почти те же, что в моём сне, но теперь куда более реальные. Они пробирались куда-то в сторону пруда по тёмным подворотням, мерцая в свете луны и фонарей. Решение было незамедлительным. Одеться и пойти следом. Чтобы узнать, что же именно такое – кошмары, вытащившие меня в реальность, и как выглядят те существа, в которых так яростно верят другие дети.       Ответ был столь не однозначен, что заставил меня серьёзно задуматься. Я смотрела на того, кого увидела первым, на Бугимэна, а потом на тех, кого могла теперь заметить и распознать, хотя не разобралась ещё, почему это произошло.       Их было четверо сначала. Они назвались хранителями, а дальше я сумела додумать сама. Хранители снов. Духи, что защищали детей. О них было много сказок. И тот, от кого им нужно было защищать мир. Тот, без кого не было бы никаких хранителей вообще. Бугимэн. Кромешник. Одиночка, вслед за которым ступали кошмары. О них тоже было много сказок, возможно, что их было даже больше, чем о хранителях. Потому что света без тени не бывает, но света, от чего-то, выдумали больше, чем тьмы.       Я стояла на краю парка и видела, как он один дерётся против четверых, оставшись без своих слуг. Потом его оттеснили, и стало совсем плохо видно из-за того, что я стояла слишком близко к пруду. Тогда появился пятый хранитель и всё почти сразу закончилось. Я смотрела на счастливых одноклассников и не понимала, чему они радуются. Тому, что их кумиры способны причинить боль? Впрочем, я быстро осознала, что лишь мне и Хранителям дано увидеть, как расширяются от ужаса глаза Кромешника, когда он осознаёт своё поражение.       Я давно не испытывала Страха. Того, который испытала в тот миг, когда он побежал от Хранителей, не было с тех пор, как закричал ранним утром отец. Я обогнула дома с другой стороны как раз, чтобы услышать то, что и сама считала верным.       — …И страх будет всегда!       — Ну так что? Пока хоть один ребёнок в нас верит, мы будем побеждать страх.       Я знала, что это правда. Это было залогом существования мира. Правда, тогда это знание особо меня не интересовало. Потому что я вдруг почувствовала, что всё, чем могу помочь ему сейчас – это сохранить страх внутри себя и не выпустить его. Всё, что я могла дать Бугимэну – собственный страх. Этот страх заставлял меня шевелиться, думать, существовать. Он стал важной частью моей жизни. Это было моё откровение той ночи. Я боялась жизни, в которой могло вдруг не стать страха.       Я проследовала за гонящими его прочь кошмарами и успела запомнить место, где он скрылся, утаскиваемый собственными порождениями. Остановилась там и стояла, слыша, как рядом, на озере, Хранители Снов и их верные дети радуются победе. И мне было страшно. Колени дрожали, а сердце колотилось так, что нельзя было толком вдохнуть. Где-то под землёй происходило то, чего я никогда бы не узнала. Где-то там мог сейчас погибать тот, в кого я поверила ещё не будучи полностью уверенной в его существовании. Я не смогла бы удержаться на ногах и присела на корточки у того места, где пропал Кромешник. Положила руку на прохладную, грязную землю, опираясь, чтобы не упасть.       И тогда вдруг ощутила прикосновение к затылку. Прикосновение тёплым дыханием, от ощущения которого чуть не подскочила, сдержав вскрик только из-за того, что страх пережал горло. Рядом стоял один из кошмаров. Просто стоял и смотрел мне в глаза сверху-вниз и я понимала, что, наверное, это – мой страх. Ведь другие погнались за Кромешником.       Во сне я не могла прикоснуться к кошмарам, они исчезали, стоило мне подойти ближе. Но этот стоял рядом и не двинулся с места, когда я, поднявшись на ноги, прикоснулась к нему. И оцепенение спало, а колени перестали дрожать. Я смогла, наконец, судорожно вдохнуть, гладя морду склонившегося ко мне коня. Страх на ощупь сухой, шершавый и искрится на солнце. И я не чувствовала, что он может быть опасен. Я не боялась его. Я боялась, что он рассыпется в прах прямо сейчас, от одного прикосновения. Но последний кошмар, оставшийся в Бёрджессе всё стоял, мерно дыша костлявой грудью и глядя мне в глаза своими, алыми, завораживающе мерцающими.       — Страх потерять страх. Удобно, разве нет?       Я улыбнулась кошмару и он кивнул в ответ, ударив копытом, а потом повернулся боком, поворачивая голову, опускаясь на снег, подгибая тонкие ноги, подставляя мне спину. Но оседлать его мне не позволило желание быть равной ему. И, на самом деле, тревога, что это, всё же, может быть опасно. На земле, рядом с моим следом остался след копыта кошмара, когда я отправилась домой. Конь шёл рядом, невидимый ни для кого. Хранители уже улетели из Бёрджесса и, наверное, радовались своей победе где-то в другом месте. Свидетелем того, как я прокралась домой, стараясь не разбудить отца, была только луна. Хотя тогда я ещё даже не подозревала, что небесное тело может быть духом.

***

      В школе Джейми решил рассказать мне историю о победе над Бугимэном. До этого мы с ним почти не общались. Он предпочитал старательно держаться подальше. Но вот, его друзья, добрые духи, победили, и он понадеялся, что это расстроит меня, а то и убедит «принять верную сторону».       Но я смотрела на него с полуулыбкой, чувствуя, как внутри кипит раздражение. Мальчик весело рассказывал, как его друзья, хранители, потрошили кошмаров одного за другим, как изгнали Питча в темноту, из которой он вылез, как это всё было здорово. Другие слушали его в пол уха и посмеивались, уверенные в том, что Джейми фантазирует. Только его друзья-близнецы помалкивали, наблюдая со своего места за другом. Учитель опаздывал, и тогда, улыбнувшись шире, выпрямившись на стуле, я в упор посмотрела в глаза ребёнку перед собой. А ведь мы с ним – ровесники.       — Выходит, эти твои хранители впятером целую ночь не могли справиться с одним повелителем кошмаров? Хороши герои. А потом, что? Действовали, как настоящее добро? Победили зло, поставили на колени и долго издевались? – Я поднимаюсь на ноги и только сейчас понимаю, что на пол головы Джейми выше.       На нас смотрит весь класс, и я подавляю свою странную, злую улыбку, оставляя лишь её тень. И так ясно, что Джейми уже подозревает, что история его мне известна не хуже. В голове всплывают слова Санта-Клауса и я решаюсь их изменить. Потому что Джейми слышал их тоже и точно поймёт, что я видела всё своими глазами.       - Пока хоть один ребёнок испытывает страх, Бугимэн будет возвращаться, - он удивлённо смотрит на меня, вероятно, поняв, что слышал нечто подобное, - Скажи, Джейми, а ты не боишься, что полюбившийся тебе Ледяной Джек исчезнет?       Он вздрагивает.       — Откуда ты?... - «Знаешь о Джеке», повисает недосказанным. Он не упомянул о нём при мне, вероятно, не желая делиться этой историей.       Беру со стола свои вещи и ухожу в другую часть класса, к окну, чтобы сидеть подальше от мальчишки и, чтобы видеть школьный двор. Там, невидимый для других, мой личный кошмар ожидает моего возвращения, прячась в тени зеленеющих деревьев. Он радостно вскидывается на дыбы, услышав резкий, испуганный выдох Беннетта, будто ощутил его страх. Или просто заметил меня?       «Может быть, создать клуб? Клуб страшилок?» я улыбаюсь самой себе, а потом вспоминаю утро за завтраком. Отец невероятно радовался, что я снова улыбаюсь, совсем уже как раньше. Я только пожала плечами. Теперь у меня было подтверждение обоснованности всей моей привязанности к кошмарам и я могла жить обычной жизнью. Каждый чего-то боится и борется с этим по-своему. Например, я познакомилась со своим страхом, а не спряталась от него.       Я не могу не верить в Хранителей. Я точно знаю, что они существуют. И существуют дети, которые живут в весёлом, радужном мире. Этот мир яркий, полный добра, справедливости и теплоты, созданный родителями и теми самыми духами. Они ограждают детей от зла в этом мире. Но если ребёнок перестал верить в добро и свет, теряет себя и не может выбраться на волю, видя во сне лишь мрачную пустоту, кто поможет ему тогда? Лишь один дух способен пройти во мрак и показать, что тьма всегда будет лишь там, где есть свет. Раз ты видишь кошмары, ты все ещё способен видеть и добро. Даже лучше. Ты замечаешь это добро быстрее, тоньше его чувствуешь, чем те, кто живёт, не думая о мраке вовсе.       Только один вопрос оставался для меня без ответа на тот момент. Кто вытащит из пустой темноты самого Кромешника? Хватит ли моей веры в него, чтобы помочь выбраться наружу?