Лестница к небу

Лет десять назад, когда Ратис был ещё подростком, он сошёлся в тренировочном поединке с одним из учеников матери — Галтисом Ривани, бывшим тогда уже взрослым мером и мечтавшим со временем сделаться Вечным стражем. То был не первый раз, когда они тренировались вместе: Галтис был старше, сильнее и искуснее, но Ратис давал ему достойный отпор — и оба они извлекали из этих совместных боёв немалую пользу. В тот раз они бились на посохах — оружии, что ни у кого из них не числилось среди любимых, но без которого никогда не обходится обучение данмерских бойцов. Посохи помогают развивать координацию, чувство дистанции, пространственное мышление, и на тренировке ими можно сражаться, почти не сдерживаясь — не опасаясь убить или покалечить товарища. Галтис был быстрее, техничнее Ратиса, но ему куда хуже давалась импровизация: он вовремя реагировал на нестандартные вражеские тактики и не испытывал никаких проблем ни с блоками, ни с контратаками, но его собственным ударам порой не хватало остроты. Впрочем, скорость и напористость компенсировали этот его недостаток. Ратис в тот день дрался скорее от обороны: отводил летящие в голову и корпус удары, уклонялся от ловушек-подсечек и осторожно контратаковал, стремясь застать противника врасплох. Когда Галтис в очередной раз попытался хлестнуть его посохом по ногам, Ратис ушёл вперёд и вправо. Он рассчитывал сломать чужую серию приёмов, не давая поймать себя следующим, восходящим ударом, и попытаться пробить противника с левого бока. Но Галтис быстро сориентировался: прервал бесполезную атаку и перебросил налево посох, парировав Ратисов выпад. Тот отскочил, чтобы не схлопотать по колену или бедру вторым концом вражеского оружия, и приготовился отводить очередную нижнюю атаку… но вместо этого Галтис резко с ним сблизился — и коротко, почти без замаха ударил в грудь. Этот удар, неожиданно сильный, выбил у Ратиса из лёгких весь воздух. Он рухнул на спину, точно силт-страйдер с подрубленными ногами, и только по-рыбьи хлопал губами, силясь сделать хотя бы один-единственный вдох. Ратис и чувствовал себя тогда рыбой, выброшенной на берег — ну, или мером, идущим ко дну. Сквозь толщу воды он различал какую-то суету, слышал эхо обеспокоенных голосов, однако сам едва ли мог даже трепыхаться... Примерно так же он чувствовал себя и сейчас, в “Императоре квама”: мимо проплывали знакомые и незнакомые лица — трактирные слуги, хозяин, другие постояльцы, городская стража, — журчали знакомые и незнакомые Ратису голоса, а сам он, бессильный, открывал рот, — и даже умудрялся порой отвечать на вопросы! — но и только. Мёртвая Ллареса и испарившийся Ревас казались Ратису чем-то нереальным, бесконечно далёким — словно клочья распадающегося под солнечными лучами ночного кошмара, больше не имеющего над ним никакой власти. Разумом он пусть и отстранённо, но понимал: это отчуждение не продлится долго… и всё равно был благодарен. Ледяная клетка, в которую Ратис заточил своё сердце, не в первый и, наверное, далеко не в последний раз послужила ему отличной бронёй — иначе он бы наверняка тронулся рассудком. Застывшего в дверном проёме мера, расколотившего о порог бутылку доброго мацта, нашла служанка — отреагировавшая куда как громче и красочнее, чем сам Ратис. На её крики сбежались другие слуги, и любопытные постояльцы, и растревоженный хозяин… и мутсэру Дареса, главного свидетеля и первого подозреваемого, настоятельно попросили дождаться прибытия городской стражи. Один из охранников “Квамы” (Делос, так его вроде звали: Ратис несколько раз встречал этого мера в Храме — молящимся святой Рилмс за здоровье тяжко болеющей младшей сестрицы…) препроводил мутсэру Дареса в свободную комнату и составил тому компанию, неподвижно замерев посреди дверного проёма. В его бдительности не было особого толка: Ратис не рвался вернуться в их с Ревасом и Лларесой осквернённую комнату. Вскоре ему придётся взглянуть в лицо последствиям, но а пока… он и так успел уже разглядеть слишком многое. Лларесу, беззащитно-нагую, пырнули в живот: трудно было сказать о ране что-то наверняка, однако Ратис сносно лечил такие и мог бы, наверно, с ней справиться, если бы вовремя оказался поблизости… Вот только убила Лларесу не ножевая рана: она неудачно упала — когда отбивалась? — и разбила голову о кованый столбик этой роскошной, широченной кровати, что накануне ночью так превосходно выдерживала троих любовников... Убийца зачем-то двигал тело, размазывая кровяные разводы по покрывалу и по ковру, но если он попытался так замести следы, то попытка эта была по-настоящему жалкая: следов он оставил слишком много, но мало кого они могли бы сбить с толку. На мгновение Ратису даже стало жалко трактирных слуг, которым придётся там прибираться — и тут осознанье случившегося хлестнуло его, как плеть. Ллареса — светлая, полная новых надежд и искренней веры в лучшее — была мертва: кто-то ударил её коротким клинком, а следом – разбил ей голову. Все её планы на будущее размазаны вместе с кровью по интерьерам хорошей гостиницы: вскоре их вычистят, тело Лларесы сожгут, её прах внесут в общую храмовую молельню, и ничего, совсем ничего от неё не останется — кроме памяти. Памяти Ратиса? Памяти Реваса?.. Что стало с ним, с их пропавшим любовником? Попытался ли он отбиться? Сбежал? Или же с самого начала был целью — и главной жертвой? Где он сейчас? Может ли Ратис ему помочь? Как он может ему помочь? Кто успел порыться в их скромных, полунищенских пожитках? Что они искали — и нашли ли?.. За этими размышлениями Ратис совсем потерял счёт времени и даже почувствовал что-то сродни удивлению, когда к нему заглянули хмурые меры в доспехах редоранской стражи. Вернее, нахмуренным выглядел только один из них — второй встал в дверях, подменяя Делоса, и так и не снял форменного костяного шлема. Его товарищ прошёл вглубь комнаты, выдвинул из-за приютившегося в дальнем углу стола одинокий стул и, жестом приглашая Ратиса сесть на кровать, устроился напротив. Он был высоким, этот редоранский стражник; с приятным открытым лицом, которое не портил даже неровный шрам, наискось расчертивший губы и подбородок. – Мутсэра Дарес, – начал он, сочувственно улыбаясь: улыбка вышла кривоватой (подвижность лица, видимо, после ранения так до конца и не восстановилась), но, на взгляд Ратиса, искренней... или по меньшей мере похожей на искреннюю, – я понимаю, вам сейчас не до разговоров, но страже жизненно важно услышать, что вы знаете о случившемся. Вы должны рассказать нам всё, что вам известно. Только так мы сможем поймать виновника — или виновников. Ратис, ждавший если и не открытых обвинений, то уж точно не сострадательной дружелюбности, моргнул и откликнулся полувопросом, полуутверждением: – Вы меня не подозреваете, мутсэра… Он выжидательно замолчал, рассчитывая, что безымянный стражник поймёт всё верно — и тот вполне оправдал ожидания. – Капитан Нелос Ратрион — к вашим услугам, мутсэра, – представился он, сопроводив свои слова учтивым кивком. – И вы правы: на первое место в моём списке подозреваемых вы явно не смогли бы претендовать. Мне пока трудно судить о, кхм, личностной стороне дела, но факты говорят сами за себя. На вашей одежде нет ни единой капли крови — и у вас явно не было времени переодеться или счистить пятна. По правде сказать, когда мы сопоставили хронологию событий, то пришли к выводу, что у вас не было времени и на само убийство, не говоря уж об обыске. Очень удачно, что всё утро вы были на виду… да и ваша реакция не похожа на поведение хитроумного убийцы, старательно заметающего следы. Нет, я не думаю что вы как-то причастны — уж точно не напрямую... Капитан Ратрион, спокойный и деловитый, ещё немного порассуждал о том, как глупо изводить невиновных пустыми подозрениями, а после наконец приступил к расспросам. Этот мер внушал доверие, однако умом Ратис всё же осознавал: его искренность и открытость – маска. Возможно, в душе он и правда был чутким и сострадательным; возможно, он и правда не верил, что “мутсэра Дарес” убил свою любовницу; возможно, он искренне проникся к “мутсэре Даресу” сочувствием и симпатией… но напоказ откровенничал явно не из-за прекрасных и чистых душевных порывов — иначе бы вряд ли сумел дослужиться до капитана. Цепкий, внимательный взгляд Нелоса Ратриона не позволял Ратису обмануться: он понимал, что стражник не договаривает, не делится всей иноформацией и не озвучивает всех своих выводов. То, как изучающе он глядел Ратису на руки, словно старался увидеть кровь под ногтями… всматривался в лицо и в одежду, явно искал другие следы борьбы… усыплял бдительность... Нет, учтивый капитан Ратрион не был “мутсэре Даресу” другом, как бы ни старался убедить его в обратном. Впрочем, врагом этот умный, хитрый и внимательный к деталям мер Ратису тоже не был: он явно хотел докопаться до правды, а не побыстрее раскрыть дело “на бумаге”, чтобы не испортить себе отчётности — а иначе наверняка бы вцепился зубами в такого удобного подозреваемого. Или, быть может, стража всего лишь решила действовать тоньше — выждать в надежде, что загнанный в угол убийца оступится?.. Такому, как Ратрион, возможно, по силам было бы разобраться в том, что произошло в “Императоре квама”, но Ратис всё равно не мог ему до конца довериться. Поэтому, как и всегда скупой на слова, “мутсэра Дарес” ответил на все вопросы сосредоточенного и обстоятельного следователя — не обманывая, но и не открывая всей правды. Говорить с Ратрионом о секретах, которые ему доверяли Ревас и Ллареса, казалось Ратису сродни предательству, поэтому приходилось очень тщательно подбирать выражения, чтобы не выдать ничего лишнего. Он рассказал о том, что они с Лларесой были мирскими слугами в храме, и что там же, в храме, они познакомились; о том, что мутсэру Ромари любили и уважали и товарищи, и прихожане — и о том, что на сегодня у мутсэры Ромари была запланирована какая-то встреча; о том, что с Ревасом, не использующим родовое имя выходцем из телваннийской части Вварденфелла и своим любовником, Ратиса она познакомила сама; о том, что Ревас прибивался разнорабочим на многочисленных местных стройках, и последним его занятием была, кажется, помощь в ремонте водоотводов бодрумской канализации; о том, что все трое были любовниками и что когда этим утром Ратис проснулся и вышел из комнаты, и Ревас, и Ллареса ещё спали... Капитан Ратрион внимательно слушал, изредка подстёгивая собеседника уточняющими вопросами, и юрким свинцовым карандашом заносил услышанное в блокнот, обитый потёртой, по виду – гуарьей кожей. На его приятном открытом лице было совершенно невозможно хоть что-то прочесть, и Ратис невольно поймал себя на том, что не отказался бы заглянуть в капитанский блокнот: узнать, кого успели допросить, что выяснили и какие выводы сделали... И в это мгновение к Ратису пришло ледяное, кристально-ясное осознание: какими бы мастерами сыскного дела ни были бодрумские стражи, а свою месть он им не доверит. Кто бы ни стоял за убийством Лларесы и исчезновением Реваса, а Ратис Дарес найдёт их — и щедро расплатится. – ...Что касается финансовой стороны дела, – завёл вдруг разговор Ратрион, когда иссякли его вопросы — и Ратис вздрогнул от этого странного, причудливого созвучия своим мыслям, – то, какими бы неуместными нам с вами сейчас ни казались беседы о выплатах и издержках, закон предписывает мне ознакомить вас со всеми деталями. Расходы на погребение мутсэры Ромари возьмёт на себя Храм — но вы, думаю, и без того осведомлены о том, как это обычно происходит. Ратис кивнул: за то время, что он проработал в Бодруме мирским слугой, ему уже дважды доводилось готовить к кремации покойников, у которых не нашлось родни: после их пепел примешивали в общие храмовые молельни, чтобы души мёртвых сирот могли послужить как предки-защитники всем тем данмерам, кто, как и они когда-то при жизни, оказался оторван от дома и от корней. – ...А согласно соответствующему статуту дома Редоран, – деловито и собранно продолжал вещать капитан Ратрион, – мутсэра Увани, хозяин этого славного заведения, получит компенсацию за своё испорченное имущество из городской казны, так что вам не придётся беспокоиться о лишних тратах. А вот с вашим вещами, а также вещами покойной мутсэры Ромари и пропавшего мутсэры Реваса дела обстоят чуть сложнее… Для начала я бы хотел зачитать вам опись найденного на месте преступления имущества — на случай, если имела место ещё и кража. Ратис снова кивнул и, с трудом сохраняя спокойствие, выслушал, как капитан Ратрион оглашает список сделанных стражей находок. Стороннего зрителя описание этих скромных пожитков вряд ли сумело бы впечатлить: немного дрейков, аккуратно сложенная одежда — Ратису, старшему брату с немаленьким стажем, трудно было избавиться от некоторых привычек, — сумка Лларесы, в которой лежали молитвенник Сариони, пара баночек с косметикой, несколько аптекарских склянок на всякий случай и её любимая заколка в виде цветка золотого канета; расчёски, бритвенные наборы и прочая ерунда — вроде флакончика пахнущей жжёным сахаром смазки... Отстранённо, словно бы вновь из-под толщи воды, Ратис отметил, что вся одежда Реваса осталась на месте — кроме нательной рубашки: он не особо любил оголять свою исполосованную шрамами от плетей спину, и в этот раз, отходя ко сну, донага не разделся. Куда бы их с Лларесой любовник ни испарился из “Императора квама”, а он не успел натянуть даже штанов: судя по описи Ратриона, в гостинице Ревас оставил все свои вещи — кроме нательной рубашки… и кинжала. – Насколько могу судить, ничего не пропало, – отозвался Ратис, когда капитан, закончив оглашать список, выжидательно замолчал. Ратрион сделал очередную пометку в блокноте и, очевидно, поняв, что из Ратиса ему больше ничего не вытянуть, перешёл к следующему акту своего представления. – Благодарю вас за содействие следствию, сэра. Обещаю, бодрумская стража сделает всё возможное, чтобы призвать убийцу мутсэры Ромари к ответу. Капрал Ормейн, мой товарищ, – он кивнул в сторону двери, где его товарищ всё это время маячил безликой и бессловесной тенью, – вернёт вам все найденные на месте преступления деньги. Остальное имущество мы пока вынуждены изъять как улики, но по завершении следствия все эти вещи будут возвращены законным владельцам. Ратис, едва удержавшись от того, чтобы не фыркнуть, молча порадовался, что привык ходить на их с Ревасом и Лларесой свидания налегке: за скромную плату в три септима в неделю он арендовывал у Мехры Нилено один из храмовых сундуков, ключ от которого носил на одной цепочке с охранительным амулетом АльмСиВи — подарком родителей на двадцать первый Ратисов день рождения. В этом сундуке мирянин Дарес держал все свои ценности: меч превосходной орочьей стали, уникальное, на заказ переплетённое издание “Короля Эдварда” и дорожный алхимический набор, собранный отцом. То, что эти вещи не пришлось отдавать “на хранение” бодрумским стражам порядка, было в сложившейся ситуации слабеньким утешением, однако и за такой скромный подарок судьбы Ратис почувствовал благодарность — тем более что этот меч ему вскорости наверняка пригодится. – ...И последнее, – объявил меж тем Ратрион. – Я бы, конечно, и сам хотел этого избежать, однако согласно протоколу мы с капралом Ормейном вынуждены вас обыскать: простая формальность, необходимая для отчётности, – полуобъяснил, полуоправдался он. Ратис ему, конечно, не до конца поверил, однако, поднявшись с кровати, покорно дал себя прощупать — тем более что стражники особо не усердствовали. По-видимому, молчаливый капрал Ормейн — Ратис даже почувствовал с этим мером странное сродство: он бы тоже предпочёл, чтобы в допросе вместо него участвовал кто-то другой, — был в этом дуэте специалистом по чародейским вопросам. Шлема он так и не снял, а вот перчатки заткнул за пояс: ладони у него были широкие, мощные, но кожа выглядела ухоженной, гладкой — если не брать в расчёт едва заметные следы от ожогов на кончиках пальцев, какие бывают от частой работы с камнями душ. Пока Ратрион выворачивал Ратисовы карманы, Ормейн сосредоточился на зачарованных предметах. Выверенно и скупо он сотворил распознающее заклинание и проверил у допрашиваемого кольца (одно из которых увеличивало выносливость, а другое – возвращало силы), серьги (две помогали затягивать мелкие ранки, а остальные играли роль чисто декоративную) и амулет АльмСиВи, который, помимо духовного своего значения, с этой весны ещё и отлично восстанавливал магическую энергию. Ничего подозрительного, впрочем, ни один из стражников не отыскал, и пока так и не проронивший ни слова Ормейн передавал сэре Даресу кошелёк с найденными на месте преступления дрейками — сэра Дарес даже не стал их пересчитывать, — его коллега взял на себя и прощания, и зловещие предупреждения. – И, к слову, мутсэра… – обернулся он уже у дверей, – я настоятельно советую вам не уезжать пока из Бодрума — как минимум, в ближайшие пару недель. Вы же наверняка хотите узнать о результатах следствия из первых рук? Так или иначе, а, думаю, это не последняя наша встреча. Берегите себя. Когда стражники скрылись за дверью, Ратис ещё какое-то время просто стоял, невидяще уставившись вперёд, а после – опомнился и тоже покинул импровизированную допросную. Негоже было ему дожидаться, пока кто-то из слуг или охранников (тот же Делос — или какой-нибудь незнакомец, которого Ратис не узнает даже в лицо) не попросит его освободить не проплаченное помещение… это было бы очень неловко — так вот злоупотреблять своей ситуацией... Ратис шагнул за порог, но далеко уйти не успел: тут же привалился к стене, постоял так пару мгновений и следом сполз на пол, а после – уткнулся головой в колени да так и замер. Ему нужно было искать Реваса и искать ответы, он не мог позволить себе попусту тратить время… Но сдвинуться с места оказалось выше его сил — словно бы из Ратиса в одночасье вытянули хребет, и он так и остался лежать на полу грудой небрежно обтянутого кожей кровоточащего мяса. “Хорошо, что ты уехал из Вивека, Ратис Дарес, – возникла в его голове гаденькая мыслишка. – Хорошо, что ты решил очутиться подальше от семьи: слишком уж часто вокруг тебя погибают меры...” – Хэй, Дарес… Не хочешь накатить? Он поднял глаза и встретился взглядом с Ллареном Тирано: с мером, с которым каких-то пару часов назад — целую жизнь назад! — опохмелялся мацтом. Да, больше всего на свете Ратис хотел бы вернуться в сегодняшнее утро и сделать хоть что-то, что помешало бы погибнуть Лларесе, но подобное было не в его власти, и за неимением лучшего варианта… Да, выпивка ему точно не повредит. Ратис поднялся на ноги и вопросительно посмотрел на Тирано. – Пойдём-ка к нам, – отозвался тот, – мы угощаем. Так Ратис и оказался в комнате, что снимали Лларен Тирано и Кериан Индри — комнате беспорядочной, захламлённой, но просторной и по первому классу меблированной: с хорошим письменным столом и — редкое для “Императора квамы” дело! — двумя раздельными кроватями. Индри и щедрый запас суджаммы отыскались там же, и Ратис, не особенно вслушиваясь ни в утешения, ни в соболезнования, с готовностью воспользовался чужим гостеприимством. И втроём они пили: сначала – за упокой души Лларесы Ромари, а потом – просто пили... Через какое-то время, когда в крови у Ратиса запел алкоголь, а мир потерял болезненно-хлёсткую чёткость, он осушил очередную стопку суджаммы и обратился к своим собутыльникам с полувопросом, полуутверждением: – Вы не считаете меня... виноватым. “Виноватым”, а не “убийцей”: насчёт второго сомнений почти не имелось — мало кто вздумал бы приглашать к себе мера, убившего собственную любовницу. Но Ратис и сам удивился, насколько ему было важно услышать прямой ответ. Конечно же, он прекрасно осознавал, что не его руками была убита Ллареса, не его руки вонзили в неё клинок, не его руки толкнули её на кованый столбик кровати — но этому осознанию не под силу было свести брызги крови с Ратисовой совести. Помогут ли в этом чужие слова? Ратис готов был рискнуть.