Джокер поневоле

Все, кто обладает душой, приговорены к общему уделу. Каждый, независимо от его положения, расы или моральных качеств, несет некое бремя. Несчастные влачат бремя нищеты, болезней или одиночества. Счастливые сгибаются под тяжестью славы, таланта или достатка. Даже отшельник в уединенной своей пещере удерживает на плечах груз благочестия. Однако хуже всех приходится не тем, кто несет самый тяжкий тюк, а тем, кому тюк этот не по силам, велик он, или мал. Зашло солнце, и подтаявший за день снег снова схватился хрусткой наледью. Аламо блуждала в сумраке парка, бездумно водя пальцами по обнаженным веточкам боярышника, обсахаренным вечерней изморозью, и наблюдая за безмолвным танцем теплых бликов, что рассыпали покачивающиеся на ветру фонари. Разговор с владыкой Элрондом снова в одночасье перевернул ее жизнь, и наградил новым бременем, всей тяжести которого она не могла себе и представить. Груз благодарности, вечного, неискупимого долга, связал ее с Леголасом, который лишь хотел спасти ей жизнь. Аламо распахнула плащ и потерла виски, лицо пылало, как обожженное. Насмешливый и беззаветно храбрый эльфийский лучник, кронпринц в поношенном камзоле, он никогда не останавливался на полпути. Он любезно посадил ее на своего коня, он отыскал ее, умирающую, в кровавом котле Хельма, а потом так же просто, не сомневаясь и не спрашивая цены, разделил с ней свою душу. Он ничего не требовал взамен, но вправе ли она была принять этот дар? Аламо почувствовала, как картины неумолимо искажаются в ее воспаленном уме. Сознание раскололось надвое, и каждая ее ипостась, уверенная в своей правоте, лихорадочно искала себе доводы и оправдания. Леголас любит ее, он доказал это бессчетное число раз. Но его бессмертие всегда неумолимо стояло между ними, и Аламо отворачивалась, избегала слов любви и гнала любые мысли о том, что делать со своими чувствами завтра. И вот рухнула эта преграда, пусть вот так, странно, нелепо и все еще не до конца верилось в столь невероятное стечение неведомых сил. Но откуда-то изнутри, со дна души, слышался вкрадчивый шепот острозубой совести, вопрошавшей, а не пытается ли Аламо воспользоваться таким удачным шансом, привязать к себе благородного эльфийского аристократа, который безропотно пойдет на этот явный мезальянс, в силу рыцарственности натуры. Если б девушка хоть на миг отряхнула владеющее ей смятение, она бы безошибочно определила в своих сомнениях голос той, прежней Аламо, взращенной на тучной почве буржуазных предрассудков. Но сейчас, балансируя на тонкой струне чаяний и тревог, она трепетала от мысли, что Леголас пожертвует своим будущим ради того, что сам называл «ложно понятым чувством долга». Ведь, по сути, он так мало ее знал. Он привык заботиться о ней, не всегда имея даже возможность защитить ее от ее же собственного таланта притягивать все новые напасти. Из заботы легко рождается привязанность. Привязанность… Какое двусмысленное слово. Все начинается с заботы, и вот ты уже привязан… связан тем, что ТАМ называли крахмально-скрипучим словом «обязательства», а в Средиземье коротко именуют «честь». Аламо запуталась, заплутала в дебрях тропинок собственной жизни, извитых не меньше, чем старинные улочки Хорнбурга. Парк остался позади, и мимо потянулись массивные тесаные камни дворцовой крепостной стены. Невдалеке послышалось фырканье, Аламо приближалась к конюшне. Остановившись у коновязи, она оперлась спиной о потемневшие от времени перекладины, бесцельно перебирая пальцами тесьму по краю плаща. А может, просто сесть на одну из лошадей, и… Нет, сама мысль о подобной выходке обожгла Аламо мучительным стыдом, словно она уже украла коня, и малодушно удирает прочь. Становилось холодно, а тяжелые мысли навеяли чувство одиночества, особенно ненавистного Аламо со времени скитаний по мертвым равнинам Мордора. В замке скоро будет ужин, и снова веселые разговоры о доме, о предстоящей поездке в Гондор… А она… она вдруг почувствовала знакомое тепло, словно окутавшее душу. И в эту минуту ей на плечи лег второй плащ, источавший запах хвои, и голос Леголаса с упреком произнес: — А я было надеялся, что ошибся. Аламо обернулась. Эльф стоял перед ней, не снимая рук с ее плеч. Лицо его было сдержанно, но глаза льдисто поблескивали, и девушке невольно показалось, что в них проступает гнев. — Леголас… — голос был предательски-хриплым, а фраза прозвучала банально, — что ты здесь делаешь в такое время? Губы лихолесца сжались: — Вполне понятно, я жду тебя. — Меня? – Аламо недоуменно моргнула, — но я здесь случайно, просто бродила по парку, и как-то вышла к конюшне. — Неубедительно, миледи, — Леголас хмурился, а пальцы встревоженно пробежали по ее щекам, отмечая, как те замерзли, — владыка, безусловно, был полон благих побуждений. Однако он совсем не знает тебя, и твоего странного чувства справедливости. Стоило мне проведать, что тебе известно об обряде и его последствиях, как я стремглав бросился сюда, в надежде, что ты еще не несешься по направлению к развалинам Изенгарда, уверенная, что снимаешь с меня бремя навязанной мне ответственности. Аламо устало прикрыла глаза. Невозможный эльф, как всегда, видел ее насквозь. — Но Леголас, так же нельзя… — …Верно, нельзя. Аламо, когда же ты сжалишься надо мной? Когда перестанешь исчезать, словно тень, стоит мне на миг отвернуться? — Но ты не должен… — …Быть может и не должен. Но я буду преследовать тебя до тех пор, пока, наконец, не разберусь, значу ли для тебя что-нибудь. Аламо… — гнев исчез из голоса эльфа, уступив место тревожной нежности, — ты помнишь, там, у оврага, я сказал тебе, что буду рядом всегда, сколько б ни продлился наш путь… пока ты сама не решишь, что больше во мне не нуждаешься. Аламо… неужели, ты решила? На несколько секунд повисла тишина, и в этой тишине девушка слышала, как шелестит занавес ее прежней жизни, закрываясь навсегда. Она медленно подняла глаза: — Я люблю тебя, Леголас. *** Лазурь неба была ослепительна. Арагорн подошел к окну, и полной грудью вдохнул холодное, бездонное, уже совсем весеннее утро. Снег искрился на вершинах гор, Пеленнорская равнина, успевшая сглотнуть потоки крови, зеленела первыми островками травы. А там, где прежде клубились вороные крылья тьмы, небо было столь же ясным и зябко-голубым, как и над Минас-Тиритом в этот долгожданный день. Король Элессар шел к этому утру много лет. Долгие годы тяготело над ним тяжкое преступление Исильдура, впустившего в мир Зло. Скитания и забвение, войны и одиночество, всего сполна хлебнул Странник. Он заслужил этот рассвет, заслужил каждый солнечный луч, каждый глоток воздуха. Сегодня он должен был, наконец, вернуться на трон предков, и корона гондорских королей должна была увенчать его голову. Уже близилось солнце к зениту, когда распахнулись резные двери дворца, и Арагорн ступил на верхнюю площадку парадной лестницы. Дворцовая площадь была полна народа. Придворные и гвардейцы, иноземные послы и бесчисленные восторженные горожане разразились приветственным гулом. Удивительны подчас прихоти людских душ. Не знающий страха, не ведающий нерешительности Дунедайн смутился, ослепленный белоснежным сиянием увитых лентами колонн, шитьем на шелковых знаменах. Сапоги, столь непривычно щегольские, гордо ступали по алому ковру, устилавшему ступени лестницы, тяжкая парча плаща ниспадала с широких плеч государя, а сердце безвестного рыцаря взволнованно замирало в груди. Сияли солнечные лучи на стали алебард, колыхались стяги, Арагорн медленно шел к величественной белой фигуре, ожидавшей его под узловатыми ветвями Белого Древа. Подойдя к чародею, Арагорн преклонил колено. Гэндальф принял с червленого бархата древнюю корону, простую, покрытую незатейливой чеканкой и многими веками славы, и возложил ее на слегка посеребренную сединой голову короля. Предательски перехватило дыхание, увлажнились глаза, и государь выпрямился, глядя в неожиданном душевном смятении на ликующую толпу, затопившую площадь. И вдруг смолкли крики. В замешательстве, Элессар огляделся, пытаясь понять, что за морок поразил гостей церемонии, и в этот миг ощутил легчайшее касание, скользнувшее по щеке. Над толпой пронесся единый вздох – мертвые ветви Белого Древа цвели нежными бутонами, и восковые лепестки, подхваченные весенним ветром, кружились над площадью. Сдерживая бушующее в груди волнение, Элессар двинулся вперед, сквозь две плотные стены лат и камзолов, лент и кружев. Холодный металл охватывал пылающий лоб, но дороже всех в мире корон и тиар был тот особый огонь преклонения, что лишь немногие монархи видели в глазах подданных. Князь Имрахиль, все еще бледный после тяжких ранений под Моранноном, но не утративший благородства манер, с улыбкой поклонился королю. Гимли, величественный, несмотря на приземистость, в блистающей кирасе, крепко сжал руку Арагорна. Еще несколько шагов, и вперед выступило посольство эльфов во главе с Леголасом. Лихолесская корона тонким плетением венчала золотистую гриву, а об руку с принцем шла хрупкая синеглазая дева в серебристом бархате. Арагорн крепко стиснул плечо друга: — Благодарю тебя, — негромко сказал он на синдарине, — будь счастлив, Леголас, и береги Аламо. А лихолесец улыбнулся, светло и слегка заговорщицки, и отступил в сторону. Элессар умолк, лишь трепетный вздох сорвался с губ. Арвен Ундомиэль шагнула ему навстречу… Ханжи отвернулись, порозовели щеки юных невест, и соратники короля скрыли невольное смущение. Элессар оторвался от губ эльфийской девы. Монархом он был сейчас, или бродячим авантюристом, он был счастлив, а счастью этому неведома ложная стыдливость. Однако не все почести еще были возданы сегодня. Расступились ряды гвардейцев, и перед Элессаром оказались четыре фигурки в ярких жилетах, казавшихся необычайно неуместными среди шелков и парчи. Хоббиты, скромные обыватели мирного Шира, герои войны. Они несмело оглядывались по сторонам, они робели в толпе придворных и неловко переминались с ноги на ногу, явно чувствуя себя неуклюжими и комичными. Арагорн приблизился к ним, и все четверо отвесили Дунедайну почтительный поклон, едва узнавая в величавом вельможе своего старого друга. Но глаза короля зажглись, и он с упреком покачал головой: — Друзья мои, — прозвучал голос Арагорна в глубокой тишине, воцарившейся на площади, — вам ли кланяться?.. Вероятно, Средиземье еще не видело подобных сцен, во всяком случае, белые башни Минас-Тирита не помнили ничего похожего. Грозный государь Гондора, а за ним князья и прославленные воины, сиятельные владыки и гордые наместники единым движением склонились перед четырьмя полуросликами, растерянно стоящими посреди дворцовой площади…