Драбблы по Эксли

      Вряд ли кто-либо мог такое вообразить, но даже Соловей иногда задумывался о таких скучных вещах, как предназначение и судьба, и место личности в истории. И у него случались приступы рефлексии, вроде тех, что так проникновенно описал Достоевский. Другой вопрос, что такая беда случалась с ним не в пример реже, чем с любым книгочеем или даже человеком, никогда не задевала глубин его души (глубины эти, по слухам, населяли только пони и сланцы), и, уж конечно, Соловей никогда не читал Достоевского. Всё-таки его написала девятилетняя девочка, надо выдерживать возрастной ценз.       Конечно, у Соловья была великая цель, а это, говорят, уже полдела. Цель была не просто великой — почти несбыточной: освободиться от власти Круга, освободить Ангелину, и, наконец-то, после стольких лет жить свободно от страха. Он не знал, насколько это была его цель, насколько Ангелины, да ему бы и в голову не пришло разделять. Ему действительно повезло с автором.       Ещё у него были друзья, хотя в этом он признавался себе с долей вины. Ангелина просила его ни к кому не привязываться, очень аргументировано просила. Но сердцу не прикажешь, так ведь? И жить одному на свете было бы слишком печально.       У Соловья были тайные карточные партии с тенями, о которых знало всё общежитие, и любимый выступ на крыше. У него был целый шкаф восхитительно мягких свитеров, сланцы всех цветов радуги и семь резинок для волос в тон. У него были фальшивые документы и фальшивое имя — Артур, но настоящая работа и настоящие книги. Так странно, что авторы редко дают своим персонажам возможность посидеть с книгой на подоконнике, когда сами периодически только этим и занимаются. А пишут сплошь приключения и заговоры, войны, любовь и тайны.       Так, по крупице у Соловья из ничего собралась настоящая жизнь здесь, вне его книги. Значит ли это, что и он стал настоящим?       От безумия его хранила печать и магия книгочеев, смерть Соловью не грозила вовсе. Он давно понял, что это не вопрос качества. Люди не были лучше или хуже, но у них была власть стирать и переписывать, запечатывать и сжигать. И раз уж люди сочиняли и придумывали, производили чернила и бумагу, печатали и читали — наверное, у них было на это право. А вот у него — едва ли.       Соловей научился убивать уже здесь, в настоящем мире. В его книге были враги и чудовища, но их всегда удавалось победить хитроумным обманом, ловким ударом, шуткой или песней. Этому миру очень не хватало добрых песен. Впрочем, песня не спасла бы заражённого чернилами ребёнка в Костяном Доме, и Соловей не спас.       Он видел, как книги сходят с ума и сами уничтожают хрупкие миры, отпечатанные на страницах; и как это безумие вырывается вовне, калечит и убивает людей. Книгочеи старались защитить оба мира, пока это было возможно. А если приходилось выбирать, Соловей не мог их винить.       Он мог только радоваться, что его эмпатия ограничена его же природой. По сути равна способности маленькой и тогда ещё счастливой девочки осознавать боль и несправедливость мира. Там, за гранью оставался его обречённый мятеж и чувство вины за сделанное и несделанное, размышления о верности своему виду, о лицемерии и ответственности, и даже жалость. Там не было ничего красивого и светлого, и как же хорошо, что Соловей, зная все эти слова, умел их отбросить без малейшего отклика в сердце. Его сердце умело петь весёлые и печальные песни, но не сбиваться с дыхания и молчать.