Глава третья «Что тогда, что сейчас»
29 декабря 2017 г., 19:40
Спускаясь в самый низ по лестнице, светловолосая отмечала явные изменения. Самые выделяющиеся — это факелы с кристаллами: они потускнели, причем сильно; освещение падало только на половину лестницы. А если посмотреть вниз, то можно увидеть «зеленую» лужу, что светиться и нагнетает ужас. Особенно тем, кто в первый раз здесь оказался. Вот только девушке здесь не впервой: она бывала в темнице, когда приходила её очередь здесь дежурить и когда она приводила некоторых заключенных.
Медленно спускаясь по лестнице, она шла с краю, смотря вниз и понимая, что былую красоту потеряли не только Гвардии, но и цветы, которые медленно увядают без лучей «солнца», которым раньше служил кристалл. А сейчас это какие-то грибочки и зеленая грязная водица. А когда Лафрензия была уже рядом с темницами, то остановилась, смотря на половину разрушенный пол.
Закрыв глаза и вдохнув поглубже, она продолжала идти. Если так сказала Глава Гвардии Света, ей нужно иногда подчиняться, подтверждая статус кицунэ. Хотя Лафрензии она не понравилась, но обещание, которое девушка дала прошлой главе, не собирается нарушать. Она держит свои слова. Хоть и лореалет не знает, куда ушла её наставница и когда, но она может сказать одно — её нет на территории Главного Штаба Эль.
Пройдя к камерам, девушка присвистнула, ведь она ни как не ожидала данного поворота. В одной камере было еще две, но уже над той же зеленой «лужей». И те камеры, если их так можно назвать, больше похожи на клетки, которые находились на метр от поверхности воды. И разделял их небольшой мостик, благодаря которому не намокнешь и безопасно откроешь эти клетки. Безопасно в том случае, если вода с опасными рыбками или ядовитая и может разъедать кожу как кислота. Но Лафрензию порадовало то, что яркие цветы растут неподалеку от воды, так же как и светящиеся грибочки голубого и синего цветов.
Закрыв за собой «решетку», Лафрензия прошла к воде и села на мостике, скрестив ноги и посмотрев в центр озера.
Она вспоминала лес; вспоминала, как она же вытирала свой меч от крови мертвых противников. Вот только теми травами и растворами, что она создавала, не получалось убрать металлический запах и привкус крови. Почему еще и привкус? Точно нельзя сказать, просто девушка начала замечать за собой такую «привычку», как пробовать кровь противника на вкус, и когда она её пробовала, то ощущала странный привкус и примесь другой крови, опробованной. И ей не важно, какой противник — хоть фейри, хоть обезумивший фамильяр или тот, кто защищает себя, свою жизнь и своего потомства, хозяина.
Так же она заметила, что делает это рефлекторно: успевает её опробовать кончиком языка перед тем, как нанести еще один удар тому же противнику, фамильяру, или другому.
Она понимает, что такое жизнь, и ценит её. Но она лишает жизни тех, кто её не ценит или предал. Потому как она отчетливо помнит слова своей наставницы, Главы гвардии Абсента: «Те, кто готов отдать свою свободу, чтобы приобрести недолговечную защиту от опасности, не заслуживают ни свободы, ни безопасности!»
И она каждый день повторяла про себя эту фразу, пыталась до конца понять, что она значит. Она углублялась все дальше и дальше в эту фразу, из которой выходили новые слова, новые темы для размышления. Она даже не замечала того, что ответ перед её глазами; она не замечала, того как теряет своих напарников, товарищей, один за другим; не замечала того, как она сама их и губит! Они шли за ней следом, видя перед собой сильного духом, как им казалось, но они не замечали до самого конца — она забыла про них. Девушка видела саму себя, она молчала, иногда только говорила несколько слов, которые ранят, не физически, а морально и духовно.
Но они молчали, молчали до последнего. До последнего своего вдоха и последнего момента в лесу. И когда Лафрензия осталась одна с собой, она поняла, что натворила. Поняла, что своей высокомерностью, замкнутостью, безразличием к окружающим она погубила их. Погубила тех фейри, что относились к ней с уважением, считались с ней на равных. А она? А она ничего, ничего не давала в ответ. Даже самого элементарного «спасибо».
А это был только первый год в лесу. Один год, а она уже осталась одна. И на тот момент у нее не было ничего, кроме себя, своей силы и меча, который был выкован специально для нее с гравировкой на рукояти и еле заметной на лезвии меча — «Легкий ветер». И, смотря на него, на надпись, ту, что на лезвии, видит, как та медленно, царапина за царапиной, исчезает, но не та, что находится на рукояти. Это только и радовало её.
Второй год в лесу она провела теряясь в нем. Теряла счет времени, а, вспоминая, понимала, что этот лес живой, как ей и говорили. И понимала она это тем, что за какую-то минуту дорога могла измениться. Пришла с севера, а через минуту, когда идешь на восток, то оказываешься там, откуда и пришла.
А вода, что находится в трех милях от начала леса? Она словно неживая. Черная, а на её поверхности виднеются отблески чего-то мертвого или живого, трудно разобрать. Но, шагая вдоль этой реки на какое-то расстояние вверх, находишь водопад: сверху — чистая пресная вода, а снизу — грязная, черная и непригодная для жизни, как кажется на глаз. Тем более мало кто в здравом уме из фейри и фамильяров рискнет отсюда пить.
Светловолосая отчетливо помнила, помнила первые два года в этом лесу. И помнила то, как на пятый год она нашла фамильяра сиралака. Лафрензия очень сильно удивилась тому, что в лесу был кто-то еще. Хотя, есть храбрецы, решающие посетить Сумрачный лес и проверить себя, но таких мало. Если, конечно, это не охотники за сокровищами — браконьеры, как их люди называют.
Она тогда за секунду неожиданности и ловкости убивала почти всех, оставив только одного, узнать, есть ли еще кто-то или это все. А когда она все узнавала, что нужно, в частности, что в лесу три компании таких личностей и, возможно, еще будут, если они не появятся через три года на окраине, то она без всякого сожаления кинжалом этого же «охотника» перерезала глотку, выкалывала глаза, разрезала кожу на лице, руках, ногах и вскрывала брюшную часть.
И наблюдавший за этим маленький сиралак вжался в комок и поджал под себя два хвоста, а свои две головы попытался как-то спрятать. Светловолосая прекрасно понимала то, что животное напугано от предыдущих личностей, а от нее впало в панику, потому как сиралак не смог даже пошевелиться тогда, когда Лафрэнзия спрятала меч и вытерла руки чистым платком, который находился в руке у одного из убитых ей в первых секундах. Или это лучше назвать шоком, что он боялся и не мог пошевелиться?
Выдохнув и закинув руки на затылок, она скрестила пальцы на шее, даже не замечая пришедшего «гостя», который является братом. Братом, которого она сильно обидела перед тем, как уйти из дому, так же как и своих родителей. Одним словом, нарушила все отношения, и так натянутые на тонкую нить, которую плетет паук для своих жертв. Нить тонка и не совсем прочна. А в тот день она совсем оборвалась, а светловолосая шла рядом с оборвавшейся нитью и не замечала того, как плетет ей вокруг себя.
Некоторых эта тонкая и слабая ниточка, что блистала при лучах луны и солнца, завораживала. Но не тогда, когда их было много; можно было увидеть паутину или какой-то кокон — такой «красоты» боялись.
— Лафрензия, — тихо произнес Лефйтан и прикоснулся к плечу сестры. Она только дернула плечом, скидывая руку и давая понять, что не желает с ним говорить. В детстве ему уделяли больше внимания, чем ей, за ней следили только потому, что она была ребенком, а разговаривать, узнавать элементарное: как настроение, как прошел день или на крайний случай, есть ли у тебя хорошие друзья — не нужно было. Жива, здорова, одета, обута, сыта? Всё, молодец! Иди куда хочешь.
Она даже помнила, как хотела просто поговорить с родителями, но они делали вид, что слушают, а когда задала вопрос им, то получила на него ответ — молчание. И так почти всегда, если только младший брат куда-то не уходил.
Она все время молчала, молчала про все проблемы, что происходили, даже тогда, когда она получила серьезную рану, подставляя себя вместо брата. И слова благодарности или беспокойства не проскользнуло, а было сказано только: «Молодец!» — больше ничего. За эти слова она на них обиделась и начала немного грубо обращаться с Лейфтаном, а иногда и игнорировать его.
— Лафрензия, — Лейфтан же немного понимал свою сестру, потому как после её ухода родители начали относиться к нему строже, что-то начали запрещать, когда раньше разрешали. Нет, он не в обиде на них, он понимал родителей и понимал сестру. Он видел, как она отдалялась от семьи, как замыкалась в себе, как теряла интерес к чем-то родному, смотря на горизонт и проводя почти все время на крыше дома, а сейчас, она, наверное, и не скажет, что у нее есть семья. — Скажи хоть что-то, пожалуйста.
Убрав руки с шеи, она выровнялась и расправила плечи. Закинув голову назад, она посмотрела на своего брата с немым вопросом, а после, опустив голову, она посмотрела на камеру, находившуюся ближе всего к ней.
— Иди отсюда, на верх, — немного безразлично сказала светловолосая и снова левую руку приложила к шее. С одной стороны у нее было желание с кем-то поговорить, а с другой — она хотела остаться наедине, что стала её лучшей подругой. И следовала за ней тенью и сейчас, возможно, будет следовать.
— Извини, если нарушу твое одиночество, но я не пойду наверх. Лучше побуду в твоей компании, хоть и в молчаливой. Все-таки десять лет прошло, а не пару недель, когда мы видели тебя в последний раз, — улыбнувшись, сказал Лейфтан и присел рядом с сестрой. А вот девушка никак не отреагировала, она смотрела на пустую клетку, словно что-то там хотела найти.
***
Как только Лафрензия покинула зал с кристаллом, в нем настала идеальная тишина; никто ничего не говорил и не двигался почти пять минут. Но её нарушил Лейфтан, собравшийся пойти за сестрой, но его остановил Невра, покачав головой и указав на кицунэ. И, посмотрев на нее, он видел, как та злилась и создавала огонь вокруг меча, чтобы расплавить его, но он ни в какую не хотел подчиняться, наоборот — меч поглощал пламя с нотками злости, что еще больше злило девятихвостую особу. — Мико, это не обычный меч. Его нельзя просто так расплавить, — видя тщетные попытки уничтожить такой ценный меч, сказал Валькион, а после, подойдя к мечу, поднес к нему руку, проверяя, можно взяться за рукоять или нет. Какого же было его удивление — он был еле-еле теплым. И если бы он не был Главой Гвардии и не знал кузнечное дело, он бы даже не ощутил этого тепла. Но дальше его удивило то, что меч было трудно поднять. А тем более вынуть из ножен. Ножны словно были живые и не хотели абы кому отдавать меч своей кровожадной хозяйки, которая убила не один десяток фейри и опасных животных в лесу. — Меч тяжелый, и его трудно вынуть из ножен, как она его носила? — покачав головой и отбросив попытки вынуть меч, он посмотрел на Лейфтана. — Даже в какой-то степени нельзя его вынуть. — На него вопросительно уставились почти все. — Что? Валькион, ты говоришь, что этот меч тяжелый для тебя и ты не можешь его вытянуть? — удивленно задал вопрос синевласый эльф и, подойдя к Валькиону, взял меч и кивнул, чтоб тот отпустил его. И как только он убрал руки, эльфа потянуло вниз из-за этой тяжести. И только оставалось какое-то мгновение до столкновения меча с полом и до того момента, как Эзраель поломает пальцы — он отдернул их от меча, словно от жидкого сплава железа, которое обожгло его. — Как эта девчонка его держала, тем более еще и на поясе? Там тогда должны быть синяки, раны и шрамы от него, — потирая запястья рук, недовольно говорил глава Абсента. Он никак не ожидал такого. Хотя предполагал, что лес меняет людей, но не настолько же! Или настолько? Наблюдавшие за этим Мико, Невра и двое подчиненных из гвардий Тени и Абсента, Хром и Гардин, тоже были шокированы. Но больше всего Мико. Она создала огонь той же температуры, как и для плавления металла, а этот меч сам не плавился, а впитывал огонь, который мог и разрушить пол вокруг него. А после, как огонь исчез, когда Валькион поднес руку — он был холодным. — Валькион, попробуй расплавить меч, а если не получится — узнай у нее, из чего он создан, — деловито сказала кицунэ, осматривая рукоять меча, где увидела надпись «Легкий ветер». Название этого меча ей было знакомо, но она не помнила, откуда и почему. — Мико, она ничего не будет говорить. Даже пообещай ты ей, что она не будет в темнице и вернется обратно в ряды гвардии. Ей это не столь важно, — спокойно сказал Лейфтан, а после подошел к мечу, упавшему на пол. Наклонившись и подняв его с земли, он отметил, что это оружие и правда тяжеловато для девушки. — Может, тогда давайте я поговорю? — ухмыльнулся Невра, а после посмотрел на Лейфтана, который добродушно улыбнулся, хотя со стороны выглядит добродушно, но тень, падающая на лицо парня, говорит совсем про другое. — Хотя нет, я передумал, — быстро проговорил Невра и посмотрел куда-то в сторону. — Я с ней поговорю, но, Мико — ты восстановишь её в гвардию и вернешь меч, и не будешь пытаться расплавить его, — сказал Лейфтан и поставил условия кицунэ, которая посмотрела на каждого. С какой-то стороны она хотела, чтобы такой выдающийся воин был в Гвардии Эль, но и с другой стороны ей не нравилось то, как девушка разговаривает с ней.***
— Примерно так все выглядело, когда ты ушла. И в конечном итоге Мико согласилась, и ты теперь снова в Гвардии Обсидиан, а меч пока что остается у Валькиона. Она сказала, что тебе его будут выдавать только на задания, — спокойно говорил Лейфтан, а его сестра слушала брата. И ничего не говорила, иногда смотрела на него недовольно и с вопросом: «Ты — дурак?» Но после снова смотрела на клетку и слушала его. Она не перебивала своего младшего брата, а только усмехалась. Она позволяла себе улыбаться или усмехаться пока никто не видит или когда она одна, а если и видят — только насмешливая и надменная ухмылка, ничего большего, что могло подтвердить её «человечность». — Лейфтан — ты мелкий дурак, — закрыв глаза рукой, спокойно сказала она, а после повернулась полубоком, слегка ударила брата по лбу и наигранно печально вздохнула. Лейфтан же улыбнулся, ничего не сказав, его порадовала такая реакция со стороны старшей сестры. Но не порадовало то, что его подняли за шиворот и толкнули в сторону выхода из темницы. — Всё, а теперь вон с моей территории клетки. Воздух засоряете, — пожав плечами и закрыв перед носом решетку, сказала светловолосая. Но, когда она развернулась, перед её носом оказалась стена, а сама девушка почесала переносицу и опять повернулась. — Воздух засоряем? — удивленно спросил Лейфтан, на что ему кивнули и открыли решетку. — Меняемся — я в темницу, а ты брысь. А то видите, кислород у меня воруют! — расправив руки и обведя взглядом камеру, которую она выбрала, но потом опустила одну руку, а другой взяла брата за шиворот и «выбросила» его из камеры, а сама почти зашла. — Нет. Ты идешь наверх, а не в камеру. Тем более тебе и комнату выделили, — взяв сестру за шиворот, спокойно и с улыбкой сказал Лейфтан. А вот Лафрензия замолчала от такой наглости, если это наглость. Но потом она пожала плечами, отмечая, что это не наглость. Еслиб она была чужим «человеком», то да, а так это её брат и, на удивление, ему так можно обращаться с сестрой, как и ей с ним. — Отпустил, пока руку не сломала, — холодно сказала она, а Лейфтан опустил небольшой клочок одежды, за который держал сестру, и отошел на пару шагов назад. — Веди свою старшую сестру в её комнату, пока не передумала, шкет, — поправив воротник одежды, деловито сказала Лафрензия.***
Остановившись посреди коридора, светловолосая недовольно посмотрела на вампира, который остановился перед ней и с веселой ухмылкой смотрел на девушку. Но после, когда ей это надоело, она развернулась в ту сторону, откуда и пришла. А если уточнять, развернувшись, она открыла дверь и вошла в свою комнату, которую ей «любезно» выделили, и захлопнула дверь перед носом наглой особы с клыками. Оглядев комнату, она посмотрела на тумбу, что стояла рядом с кроватью, и, подойдя к ней, оглядела. И отметила то, что тумбочку ей не будет жалко и кое-как перетянула к двери, подставляя её как преграду. И надеясь, что быстрее дверь сломается, чем этот тяжелый предмет декора и предмет для хранения каких-либо вещей. Отойдя от тумбочки, Лафрензия села на подоконник и посмотрела на улицу, снова не замечая, как утопает в своих воспоминаниях леса. О том, сколько фейри убила, и насколько её руки в крови. И если посчитать, то этой «лужи» красной жидкости хватит для того, чтоб каждого с ног и до головы обляпать в крови, и еще останется для ванны. Усмехнувшись, Лафрензия закрыла глаза. Опустив руку на ноги, она ощутила что-то мягкое. И это мягкое существо разлеглось у нее в ногах и уткнулось своим влажным носом в живот девушки.
