Halo

ром, сигареты и приторно-горький сахар в кислом эспрессо.　 　 　 　 　 　 рушится мой скелет. (с) ксения рослова

      С того момента, как Финн грубовато развернулся, сверкнув слишком ровной спиной в глаза Джеку, и покинул залу, прячась в своем кабинете, сам Грейзер шлялся туда-сюда не останавливаясь по своей (собственно выбранной) комнате, пытаясь сформулировать в своей голове все вопросы, которые можно и стоило задать Вулфхарту. Конечно, никто не обещал ему подобной возможности, но юноша пытался рассмотреть максимально все доступные варианты развития событий, и право задавать вопросы входило в один из них. Он бы, наверное, попросил рассказать обо всем, буквально, — что произошло перед попаданием Финна сюда? Кто этот человек, предлагающий Джеку деньги, и почему вообще ему предлагали посидеть здесь вместе с парнем? Что происходит сейчас, что это за таблетки, хранимые так небрежно Финном в кармане пиджака? Естественно, Грейзер заметил.       Он грубо прикусывает губу, отчаянно громко выдыхая; он помнил другого Финна Вулфхарта, он помнил музыканта, помнил актера, помнил улыбчивого молодого человека, ребенка, каким тот действительно когда-то был. И, очевидно, Джек совершенно не узнавал нынешнего Финна, который не просто вырос — не так выглядят взрослые, бывшие раньше супер-талантливыми детьми, — он закрылся. Он закрылся за высочайшими и толстейшими ледяными стенами, и Джек не представлял, как именно нужно было его оттуда вытаскивать. Если вообще нужно было.       И все этот белый дом, так похожий на хозяина и нет — одновременно, все это холодное, пустое, глухое, — где его былые краски, черт возьми? Грейзер знал, что на кухне через полчаса у него будет возможность узнать хоть немного, получить хотя бы слабую подсказку, попытаться понять, зачем, почему и как ему оставаться и оставаться ли вообще.       Сбрасывая одну футболку, он натягивает другую, более светлую, более официальную, сам за тем не следя, и усаживается на кровать, зарываясь пальцами в волосы.       — Слышь, Финн, отчего таблетки? Неужто в больничке торчал? — шепчет себе под нос голосом откровенно саркастичным, одновременно репетируя и осознавая, что подобный тон и вопросы — последнее, что можно было бы использовать в разговоре по душам. — А почему костюмчик такой строгий? Это ж твой дом, чудо, можешь хоть в пижаме ходить, — весь настрой и громкость слетают на «нет», стоит Джеку представить ледяной взгляд, которым Финн обязательно одарит его за такие вопросы. Он знал, прекрасно знал, что раньше Вулфхарт бы посмеялся. Сейчас — не хотел даже предполагать.       Потом голову посещает глупая, отчаянная, но одна из последних мыслей — почему не дать ему возможность говорить самостоятельно? Он все равно расскажет ровно столько, сколько захочет или посчитает нужным, следовательно, давить и спрашивать не имело особого смысла, разве не так?       Грейзер выдыхает снова, тянет себя за волосы чуть подрагивающими пальцами и решает лишний раз не париться — будь, что будет. Все равно настойчиво казалось, что измениться так критично за такой непродолжительный срок просто невозможно, и, может быть, Финн действительно просто вырос?       Последний раз они виделись… сколько лет назад? Три? Четыре? После съемок было много интервью, они вместе прошли через огромное количество развлекательных программ для фанатов, но потом просто разошлись. Поздравляли друг друга на дни рождения, Новый год и иногда — Рождество. Пару раз встречались, если оказывались рядом, а у Джека с Финном не было никаких шансов «оказаться рядом» после того, как у последнего закончился контракт с «Очень странными делами». Они разъехались и их дороги, буквально, не должны были пересечься снова; а потом произошло то, чего произойти не должно было тоже.       Финн закрывает глаза, медленно-медленно, так же спокойно выдыхает, а после — глубоко вдыхает. Повторяет, и снова, и снова, и снова, пока не станет лучше.       Джек будет спрашивать. Конечно, Вулфхарт помнил Грейзера мальчишкой, совсем молодым юношей, актером, играющим на публику каждый раз, когда рядом был хоть намек на камеру, и сейчас тот мог бы поменяться. Немного, да, но мог ведь? Да и камер в этом месте не было наверняка. Но как бы Финн ни успокаивал сам себя, как бы ни повторял, что «все хорошо, все в порядке, не волнуйся», не волноваться не получалось, он не хотел вспоминать, не хотел, не хотел, не хотел-… В какой-то степени, ему стоило рассказать; врачи говорили, что с кошмарами это помогало. Расскажешь — и точно не сбудется, да ведь это уже произошло, ха? Вулфхарт не готов был выворачивать всю историю заново, не готов был рассказывать Джеку, даже несмотря на его милейший поступок — приезд сюда; он и не знал до конца, почему именно Грейзер оказался здесь, лишь понимал — не по старой дружбе.       Никогда ничего не происходило «по дружбе», потому что она подразумевала чувства, которые Финн блокировал и отрицал в себе, и хорошее, в которое Финн отчаянно отказывался верить.       У него были таблетки, и они заменяли многих. Они заменяли, буквально, все, и он готов был сосуществовать с ними в этом доме так долго, как потребовалось бы, пока репортеры не прослышат о нем и его состоянии; правда, ходил слух, что Финн просто не получил никаких предложений после последнего сезона сериала, просто растерял свой талант, слетел с карьерной лестницы, что Финн Вулфхарт просто оказался недостаточно хорош, и его, если честно, это ранило, но устраивало.       Лучше так, чем сделать Финна чертовым мессией всех жертв насилия.       Он отрицал то, что пережил. Он отрицал то, что произошло, отрицал тех, кто сделал это, отрицал их и свою к этому причастности. Он отрицал себя и знал, что не протянет долго, но его это тоже устраивало; стоило лишь закинуться таблетками, лечь на белом полу белой комнаты и повторять себе вслух, что «все в порядке», и он готов был мириться с чем угодно.       И живой Джек Грейзер в доме, который должен был стать последним пристанищем, сильно мешал его планам. Финн хотел, чтобы Джек ушел, и одновременно желал дать ему шанс все исправить; будто бы свято верил, что тому удастся прогнать кошмары, сгладить шрамы и все острые углы, искоренить фобии, избавить от зависимости к таблеткам, словам врачей и своей спасительной мантре. Финн не хотел, чтобы его спасали, но в глубине истерзанной души трепалась слабая надежда на возможность спасения.       И поэтому он переоделся в более домашнюю одежду: натянул черные джинсы вместо черных брюк и белую, кристально белую, футболку вместо рубашки, — поэтому же спустился вниз, на кухню, поэтому стоял там, заваривая ромашковый чай — кофе ему было противопоказано, а черный никогда особо не нравился; заваривал, глушил мысли повторяющимся «все хорошо» и ждал.       — Пахнет, как у моей бабули. Мог бы выбрать еще более древний чай, — улыбается Джек, входя в помещение. Руки разбойничают вдоль тела, то залезая в карманы, то упираясь в бока, то задевая предметы вокруг, но Грейзеру все равно, главное — не дрожат. Он внимательно окидывает Финна взглядом, ухмыляясь. — Видок, правда, получше. Мне почти нравится, не хватает еще пары крохотных деталей…       — Ты просил поговорить.       Джек закрывает рот и кивает. Глаза моментально прекращают развлекаться, становясь серьезнее с каждым ударом сердца. Он проходит мимо Финна, отодвигая один из стульев и разваливаясь на нем в максимально расслабленной позе — пусть хоть что-то не будет натянутой струной, Боже, им же нужна теплая атмосфера. Вулфхарт подносит к губам кружку, делает маленький глоток и прикрывает глаза. Снова.       — Я буду рассказывать, только если ты не произнесешь ни слова, как во время речи, так и по окончании.       Финн не смотрит на него, в то время как сам Грейзер не сводит с парня пытливых глаз, покусывает губы и щурится недоверчиво. Кидает взгляд за окно, подмечает заметно потемневшее небо, а потом отчего-то согласно кивает. Молчать не так сложно, а тут Вулфхарт еще и рассказать собирается, сам, без вопросов, — разве не этого они оба в тайне желали?       Джек не пытался объяснить себе это или хотя бы сформулировать в мысль, но ему почему-то показалось, буквально, на долю секунды, что Финн действительно хотел рассказать, хотел рассказать в тех ужасных красках, в каких оно произошло, — хотел, чтобы Джек испугался.       Но мысль была такой странной и тяжелой, что не задержалась надолго, и Джек развалился поудобнее, готовый слушать максимально осторожно.       И Финн рассказал ему.       Он говорил медленно, делал огромные паузы, прерывался на обновление кружки с чаем, дважды предлагал его и Джеку, бродил от стены к стене по кухне, замирал у окна, будто бы отключаясь, трижды глотал таблетки, присаживался и вскакивал снова, — и в этой суматошности Грейзер узнал старого Финна, того ребенка, которым он когда-то был.       Он не называл имен, не рассказывал про изнасилование и безразличие матери, про брата и слабость, не рассказывал, как рыдал ночами, сбегал из дома и ни за что не хотел жить; но он рассказал про все остальное. Как ненавидел отчима, как сорвался, как резал вены, рвал чертовы белоснежные запястья — он показал шрамы. Джек не мог не смотреть, а его руки не могли не взрываться мелкой бессильной дрожью. Финн рассказал про больницу, про таблетки, но ни слова не сказал про кошмары и одиночество.       Он говорил о фактах, но не трогал деталей и личного, и этот дом «достался от отчима, скорее всего» и «был последней и самой слабой стеной» между ним, сломанным и больным, и журналистами, — и это Финн произнес как-то глухо, разбито, будто ненастроенный инструмент, и Джек кивал едва-едва, потому что сил не было. Потому что это было страшно, пусть он и не понимал до конца, что именно произошло между ними с отчимом, между их семьей, когда-то такой теплой и приятной, самой уютной, такой когда-то родной.       И когда Финн закончил, было почти за полночь. Его руки дрожали, а Джеку было нехорошо, и на языке вертелись десятки и сотни вопросов, которые он хотел, стремился, должен был задать… А Вулфхарту хватило вскинуть руку вверх в предупреждающем жесте и напомнить негромко:       — Никаких вопросов, Грейзер, мы договаривались, — и Джек лишь кивнул, глупо, бесчувственно, желая только подняться и обнять Финна, потому что он не знал, что делать, не знал, как может принести какую-либо пользу, оставаясь здесь. И ему казалось, что друг сейчас отставит очередную кружку чая в сторону, кивнет бесстрастно и поднимется к себе, чтобы отправиться спать, и тогда этот момент откровения навсегда будет потерян, но Финн не сделал этого.       Он устало вздохнул и, наконец, опустился за стол, роняя голову на скрещенные руки.       — Знаешь, это на самом деле отличается от того, как звучит, — шепчет он своим привычным говором, без прежнего холода, почти тепло и очень-очень измученно. Джек снова тупо кивает, и он хочет сказать что-нибудь, хочет поддержать, оказаться рядом и абсолютно не знает, как и можно ли. — Это и не так погано, и куда поганее. — А Финн ждет, когда же Грейзер сорвется. Скажет или сделает что-нибудь, за что его можно будет выгнать, но тот ничего не делал, и это ранило еще сильнее, — ему было все равно? Было ли ему действительно все равно?       Эта жалость к самому себе заставляла Финна чувствовать себя отвратительно, и он сжимал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, сжимал, пока чужая прохладная рука не опустилась на его.       Вулфхарт вскинул кудрявую голову, сокрушаясь крупной дрожью, почти готовый сломаться, снова, и это было недопустимо. Это было невозможно, это было неправильно — «он здоров», — говорили врачи, — «он в порядке, он готов быть снаружи, он готов коммуникатировать с людьми», — говорили они, и Финн верил, и не мог Грейзер так просто сломать эту броню, он не мог, не мог, не мог, не мог-… А Джек все еще не произносил ни слова, но был, черт возьми, рядом.       И Финн отдернул руку.       — Ничуть не изменился, Грейзер, — ворчливо добавляет сверху, откидывает голову назад и прикрывает глаза.       У Джека внутри сжимается неприятный комок, отчасти жалеющий, отчасти — просто болезненный, а сам он ухмыляется, поднимается и подходит к столешнице с чайником.       — Тебе заварить?       — Ромашковый.       — Ага, я уже понял, бабуль.       Они оставались в тишине, пока Джек стучал ложками, размешивал себе сахар, мыл крохотное ситечко для отсеивания травы из чая Финна и скрипел стулом, опускаясь на него снова. Кружки стучат по столу, ни капли не проливается мимо горлышка, Грейзер громко отпивает, а Вулфхарт запивает две синие таблетки. «Отличные от дневных», — отмечает Джек и только после этого начинает рассказывать всякую белиберду, стремясь затмить всевозможные паузы, разбитость Финна и несколько лет пустоты в их дружбе.       К его удовольствию, радости и спокойствию, в какой-то момент Финн начинается улыбаться. Не подхватывает, ведь его последние месяцы прошли куда хуже Грейзеровских, но улыбается и кажется почти готовым начать смеяться и травить шутки в ответ. Они сидят часов до двух ночи, снова и снова наливая чай, в какой-то момент Джек достает печенье, купленное им несколько дней до этого (Финн удивленно спрашивает, сколько же времени Грейзер действительно здесь пробыл, а тот только подмигивает). И все кажется «в порядке», все кажется «хорошо».       Они расходятся по комнатам, а ночью Джек не может уснуть под сорванные стоны Финна и вскакивает под его крик.       Врывается в чужую комнату и обнимает Вулфхарта, потому что тот рыдает, сжимает обвивающиеся вокруг, реальные, живые, теплые руки до боли и не может прекратить шептать себе под нос так тихо и отчаянно, что Грейзер даже не слышит.       После окажется, что слишком много успокоительного блокирует действие снотворных таблеток, и это первые две подсказки о чужих лекарствах, полученные Грейзером, но до этого момента Джек прижимает Финна к груди, баюкая, зарываясь пальцами в кудрявые влажные волосы и напевая успокаивающие слова, словно маленькому ребенку, и Финн ему позволяет.       После окажется, что желтое «Солнце» Вулфхартских дней при передозировке затмевает синюю «Луну» его ночей, и кошмары приходят все равно, страшные, рваные, потные, грязные, но пока они засыпают вместе, и Финну впервые спокойно в чьих-то руках, впервые не приходится проводить остаток ночи на ногах, читая, думая, гуляя, вздрагивая от любого шороха и собственной мысли.