Halo

ты пошутишь — боже, я ведь к тебе не лез так и ты теперь меня не тревожь © ананасова

      Это место огромное и белое: это действительно снежный дворец, и Финну нравится. Ему нравится резкое отличие от старого дома и послабее — от больницы, нравится, что здесь нет цветов и не нужно ничего чувствовать по отношению к ним, нравится, что здесь все подобрано. Здесь белые стены и мраморный пол, здесь зеленые драцены на каждом углу, и это приятно контрастирует, не выбиваясь из общей картины.       Джек в белой футболке с глупым рисунком и темных джинсах, у него волосы стянуты назад джинсовой, черной кепкой, — и он, как ни странно, тоже вписывается, пусть по глазам и бьет. Джек теплый, у Джека розовые щеки и горящие глаза, Джек кривляется, пока водит Финна по его же дому, показывая, рассказывая, улыбаясь, — Джек ведет себя совершенно по-настоящему, и он маленький Кай в королевстве Снежного принца. И Финну кажется, что он не против.       Вулфхарт ведется за ним, молча следует из комнаты в комнату, ступая чуть ли не след в след за парнем: тот перемещается по холодному полу в светлых носках, пока Финн даже не удосужился снять обувь, но ему не становится стыдно — это, в конце концов, чей дом? Правила, получается, тоже его; и здесь же в голову ударяет мысль (с вопросом на пару) — а почему и как Джек вообще оказался здесь?       Они поднимаются на второй этаж, когда Грейзер замирает и оборачивается.       — Охренеть, ты ж меня совсем не слушаешь, Финн! — Он впивается возмущенно-вопросительным взглядом в чужой, холодный, отстраненный, и в голове мечется «Господи, да этот дом никому другому принадлежать и не мог», перебиваемое сотнями пустых догадок о том, как же Вулфхарт превратился в эту снежную глыбу.       — Почему ты здесь?       — В смысле?       Он не переспрашивает, не застывает с открытым ртом и тем более не отшучивается чем-нибудь дебильным, но все это лишь последствия его полнейшего сосредоточения на Финне. Не смотри он на него уже, не сболтни он чушь заранее, сейчас сидел бы в некотором шоке и удивлении; но голос спокойный, а глаза внимательные, — он просит пояснения и знает, что Вулфхарт пояснит. Возможно, Финн отмахнулся бы несколько лет назад, бормоча что-нибудь вроде «забудь» или «не парься», но сейчас он другой, о, он куда серьезнее относится к каждому своему слову и каждой мысли, — так казалось Джеку и так, наверное, и было. Грейзер не брался судить.       — Допустим, пришел навестить, поверишь? Прослышал об адресе из достоверных источников, притащился — пусто, ну, я и решил подождать, а тут ты живехонький, — Джек слабо улыбается, не сводя глаз с собеседника, то и дело шевелит бровями, рвано вскидывая их — живая мимика — чертов конёк; но Финна это все будто бы не задевает: на губах ничего, в глазах холод, покрытый льдом и припорошенный снегом, и это заставляет мурашки крохотными стайками касаться Грейзеровской спины. — Ты ж не против?       Ему отчасти все равно. Да, попросили быть здесь, да, черт возьми, чуть не заплатили — примерно на этом моменте Джек и заподозрил неладное, на нем же, собственно, и согласился. Денег, очевидно, не брал, и даже посмотрел с насмешливым презрением; ему предлагают плату за посещение друга, серьезно? Пусть они и не общались достаточно продолжительное количество времени, это сейчас не очень сильно волновало, кому вообще дело было? Друзья — они всегда друзья.       Финн молчит некоторое время, и Джек не произносит ни слова все эти долгие мгновения, наблюдая, рассматривая, выжидая. Отчего-то казалось, что скажи Вулфхарт, что ему нужно уйти, Грейзер ушел бы тут же, однако и ощущение того, что Финн никогда не прикажет этого, схватило крепко и ни за что не отпускало. Джек, честно, не знал, кому из них верить: столько разных чувств, а все к этому бесчувственному юноше.       — Нет. Продолжай.       Джек кивает, улыбаясь на порядок шире, и рукой указывает Финну налево. Тот оборачивается и смотрит с прохладным интересом, с тем аристократическим незаинтересованным по-настоящему интересом; скажите, что Грейзер такого не видал и не узнает, и он посмеется вам в лицо с отчаянным удовольствием. Подобное задевает лишь едва, а от Финна не задевает совершенно — в конце концов, Джек все равно до сих пор не знает, как именно с ним нужно обращаться, чего ожидать, — каков он, этот новый ледяной Финн Вулфхарт.       Слово за словом, шутка за шуткой, он раскрашивает свою экскурсию всеми возможными оборотами, в надежде, может, даже в горящем азарте словить хоть одну чужую эмоцию; раньше Финн много смеялся, тем более, с Джеком.       Ему интересно, что случилось.       — Слушай, если те ваще пофиг, может, сам пошастаешь? Могу квест устроить, но ты ж так выразительно не слушаешь!       Он все-таки сдается и практически тут же жалеет об этом. Светлые до этого, — холодные, но светлые, — глаза Финна темнеют, леденеют пуще прежнего и будто бы отстраняются. Джеку не нужно намекать дважды — он с неудовольствием отмечает, что ошибся, а Вулфхарт лишь кивает невыразительно и бесчувственно, облизывает губы и ступает вперед.       В груди стучит глухое «смотрите-ка, не хочет сюсюкаться со мной», — такое незнакомое после психиатрической больницы, такое болезненное и до странного живое; должно бы быть серым, тихим, приглушенным, отточенным, но оно новое — Финн о таком достаточно давно не думал и, возможно, предпочел бы не думать еще одну вечность, но жизнь не всегда слушается. Ему хочется отправить Джека домой и он знает, что тот не посмеет ослушаться, но все равно не произносит ни слова.       Более не произнося ни слова, он движется вперед сквозь ледяные белые коридоры, комната за комнатой, изучая. Не замечает, но осознает присутствие Джека у себя за спиной, его виноватый взгляд, его самобичевания и неуверенность, его вопросы — очень, очень скоро Грейзер начнет спрашивать, и Финн еще не готов. Рассматривая повторяющиеся по колориту помещения одно за другим, он пытался хоть немного настроить себя на этот разговор, понять, что именно можно говорить Джеку и чего нельзя, а если и можно, то насколько полно и правдиво. И говорить ли вообще, ведь Грейзер ему, естественно, лучший старый друг, но это было два года назад, это было раньше, это было до, — вдруг Джек изменился настолько, что ему не просто доверять нельзя — с ним рядом находиться опасно. Вдруг это на самом деле так?       Финну много с кем находиться рядом было опасно.       Он замирает в кабинете. Просто останавливается посреди большой светлой залы, обведя глазами пианино, драцену и свежую природу за чистейшим стеклом. К спутнику, шаги которого прекращаются на долю секунды позже, он не оборачивается, но это и не обязательно: они слишком близко друг к другу в этом пустом, глухом, ледяном, абсолютно тихом доме. Здесь не нужно смотреть друг на друга, чтобы иметь возможность слышать, и Финна это устраивает.       — Ты собираешься остаться.       В его голосе вопросительности даже меньше, чем в самом Финне сомнений насчет ответа, но он все равно строит фразу в виде вопроса, потому что это… «психологический ход», — стучит в голове. Вулфхарт соглашается, не задумываясь; врачи говорили, что ему полезно пользоваться подобными время от времени, особенно, если он слабо доверяет окружающим, и ледяной принц с бесстрастным послушанием принимал их слова к сведению, после — производил в действие, потому что это помогало. Это было правильно, это было полезно, так говорили врачи, — медленной мантрой про себя.       — Если ты не против.       Финну необязательно оборачиваться, чтобы отметить про себя чужое понимание игры; Джек тоже умеет психологически давить, — единственная эта мысль выводит Вулфхарта из себя, но он не дает Грейзеру понять этого, ни за что не может дать.       Молча тянется рукой в карман, на ощупь достает флакон с желтыми таблетками и уже через мгновение всухую глотает две. За его спиной с любопытством щурится Джек.       — Знаешь, я б, наверно, свалил, — че мне тут делать? Но я хочу остаться. В любом случае, одному тебе тут будет скучновато. — Он фыркает, будто это очевидно, но оба знают, что Финну все равно.       В груди у Вулфхарта так же пусто, как в просторных белых комнатах, и эти слова, ровно как и вся ситуация, весь сегодняшний день, — не вызывают ничего внутри, никакого чувства, ни одной эмоции.       Джек сжимает зубы, упираясь руками в бока, и с легким нетерпением ступает на шаг ближе. Было легкое подозрение, что лучше не стремится нарушать границы сейчас, но тут же стучало знание — если он не ворвется в чужую зону комфорта, та промерзнет насквозь. Так, что ее уже никто никогда не сможет сдвинуть, — разве это улыбается интересам Джека? В последнюю очередь.       Парень облизывает губы, борясь с желанием развернуть к себе Финна грубым движением рук, заглянуть тому в глаза и каким-то магическим образом, как это работало в детстве, прочитать все Вулфхартские проблемы, это ведь было возможно раньше, почему, — ну, почему, черт возьми, — сейчас не получается ничего?       Финн закрывался от Джека настолько профессионально; признаться, Грейзер и не думал, что у вечно открытого и эмоционального мальчика, каким эта ледяная принцесса была раньше, так когда-нибудь начнет получаться, но получилось. Кажется, получилось даже лучше, чем можно было надеяться, чем было бы в меру, чем было бы хорошо.       Поэтому Джек Грейзер обязан был остаться здесь и присмотреть за Финном.       — Кухня…       — На первом этаже.       — Верно, я запомнил.       — Столовая там же.       — Это тоже запомнил.       Джек улыбается.       — Составлю компанию, если расскажешь сестричке-Герде, — игриво кокетничает, совершенно не отмечая того; впрочем, Вулфхарт тоже не особо волнуется об этом: он не позволит Джеку коснуться себя, но любые пустые слова успешно обходят его стороной. — Что произошло с Каем.       — Через полчаса внизу.       Грейзер кивает с горючей ответственностью в глазах, прокручивая в голове моментально ответы на все возникшие вопросы вроде «а зачем ему лишние полчаса» или «а не составить ли ему компанию». Финн же задерживает задумчивый, изучающий взгляд на собеседнике буквально на одну лишнюю секунду, будто бы силясь понять чужие намерения. После разворачивается резко, не попрощавшись, и исчезает в одном из белесых проходов, оставив позади сгорающего от любопытства Джека.