Она и её тьма

ЕЖЕГОДНЫЙ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ПРИЁМ СОСТОИТСЯ!

Несмотря на все слухи об экономическом кризисе, администрация Марли объявила дату торжественного приёма, который по традиции пройдёт в городском холле. «Пир во время чумы» — так уже успели окрестить событие недовольные прослойки общества, совершенно забыв о том, что все средства, вырученные на приёме, пойдут в фонд помощи вдовам и сиротам войны. А также на благоустройство жилого квартала Либерио. Список приглашённых гостей в этом году пополнят и те, кто видел войну собственными глазами — герои и гордость своего народа...

Его вообще не должно было быть на этом приёме. Подразумевалась командировка на восточную границу, но в последний момент его отозвали, и по возвращению в город пришлось срочно ехать на светский раут, не сменив формы. Пока они с Имир ехали в экипаже, он бегло просмотрел заголовки газеты и вздохнул, комкая бумагу, совершенно не представляя, что за мероприятие их ждёт. Обычно марли не занимались популяризацией эрудианских ветеранов, а тут целый приём. Благотворительный. Видимо, кризис всё же ощутимо сказывается на состоянии дел казны империи. В самом холле их встретил яркий свет, струнный оркестр и постоянно двигающийся поток гостей. Бертольд остановился почти на входе, едва пройдя пару метров вглубь помещения, и медленно огляделся, прижимая к себе руку Имир. Вокруг ворковали между собой изящные дамы и их кавалеры. Марли, разумеется, хотя можно было увидеть то там, то здесь и настоящих эрудианцев в строгих одеждах обслуги. К Бертольду тут же поспешил человек с измождённым лицом и торжественно прикрепил к лацкану аляпистую ленточную розетку «Почётный Воин» алого цвета. Имир досталась аналогичная, но розового цвета, похожая на раздавленный пион, и она тут же принялась дёргать её, сетуя на дурацкие правила. А Бертольд забыл, как дышать, потому что вдруг заметил вдали, ближе к оркестру, свою призрачную незнакомку. Уверенно, прямо на его глазах, уходящую под руку с кавалером через тёмную арку в вечерний сад на противоположном конце холла. Вмиг растеряв всякое подобие ясных мыслей, не осознавая ничего, кроме своей спешки, он рванулся вслед, протискиваясь мимо гостей и оставив позади недовольно вскрикнувшую Имир. Всё отошло на задний план, он двигался так быстро, как мог, пользуясь преимуществом своего роста и длинных ног. Достигнув выхода в сад, он сходу ворвался в приятный сумрак и закрутил головой по сторонам в поисках светлого пятна её платья. Чёрт, он и не думал, что всё кончится тем, что он станет преследователем, схватившим её за руку, но именно так и происходит. И есть в этом что-то трогательно беззащитное. Что-то, что никогда не должно ассоциироваться с ней. — Анни! — его голос предательски хрипит. Она подняла голову — Берт дрогнул, — до странности знакомо блеснули светлые, как льдинки, глаза, и он замер, глядя на неё сверху вниз долгим, сосредоточенным взглядом, забывая дышать. Сердце в первый момент пропустило удар, а потом восстановило темп, как будто ничего не произошло. Бертольд смотрел, разглядывая её лицо так внимательно, будто сверялся с портретом из собственной памяти, до странного спокойный, словно все волнения, что душили и сбивали его с толку, существовали лишь до момента, как он настигнет фантом, поймает бледное видение. И теперь, когда он держал за руку настоящую, живую Леонхардт, вся неясность происходящего пропала. Больше не было мистики, страха сумасшествия, мнительных размышлений, самокопаний. Что он видел, кого? Теперь Гувер чувствовал тепло живого, настоящего тела, а не ускользающий туман, и ему больше не в чем было сомневаться, всё встало на свои места. Он в полном рассудке, здравом уме и твёрдой памяти. Ему не привиделось. Это не воплощение его старых надежд, оживших по осени в голове. Он совершенно нормален, и если кто-то теперь возьмётся его разубеждать — у него уже есть своя правда, истина, которую он физически ощущает в своей руке. А вот к окружающим теперь появился внушительный список вопросов. Их немое созерцание друг друга затянулось — Анни отдёрнула руку, отступила на пару шагов и остановилась, так ничего и не произнося. Бертольд сглотнул, бегло глянул по сторонам, сцепил руки, не зная, что теперь делать. Неясное, сбивающее покой видение оказалось живым, состоящим из плоти и крови человеком. Той самой, которую он мысленно похоронил, считал умершей как минимум полгода, и о которой гнал воспоминания. Той, от кого он отказался, можно сказать, предал. Отступился. Что он должен теперь чувствовать, видя её, как прежде? Раньше от одного её прямого взгляда он тушевался, краснел, отворачивался. Его конечности становились ватными, а в голове кровь шумела. Но сейчас ничего внутри не дрожало, кровь не приливала к щекам, он не боялся. Отболело? Усилия не пропали даром? Старательно переведя дух, он поправил собственную чёлку, выжидательно глядя на Анни. Должна же она что-то сказать, разве нет? Так долго избегать его, а теперь стоять тут в ожидании чего-то. И как ей удавалось вообще не пересекаться с ним всё это время? Сколько вообще, все эти полгода или меньше? Делала ли она это специально? Но почему? Этот вопрос волновал его сильнее прочих. Почему только его? Райнер наверняка в курсе, в этом он почему-то твёрдо уверен. Или Берт просто переоценивает значение произошедшего? Может, дело в ней самой? Она никогда не называла их с Райнером друзьями. Может, она просто не сочла нужным давать о себе знать? Может, марли запретили ей связываться со старыми соратниками? Слишком много «может», а ведь та, кто стоит перед ним, способна пролить свет на происходящее. Он видит её лицо, и выражение, застывшее на нём, столь знакомо, столь типично, что Бертольд не имеет ни малейшего представления, как подступиться. Что ж, хотя бы что-то остаётся неизменным, верно? — Привет, — говорит Анни, и Бертольд ощущает себя настоящим дураком теперь, когда с её губ так просто, буднично срывается незамысловатое приветствие. Он снова нервно сглатывает и севшим голосом вторит ей в ответ: — Привет, Анни. Они снова молчат. Приглушённая дверьми музыка доносится до них робкими переливами. Леонхардт смотрит на него, изредка моргая, со спокойным ожиданием, настолько мирно и терпеливо, что это граничит с равнодушием. Словно ей некуда спешить и она не против немного побыть в его компании, раз уж так вышло. Очень непривычная, странная ситуация, потому что для Леонхардт свойственно как можно быстрее ускользать от их с Брауном компании, а не торчать рядом, когда нет никакой в этом необходимости. Почему же она до сих пор здесь? Хочет поговорить, несмотря ни на что? Всё-таки Бертольд начинает нервничать, не понимая, чего она от него ждёт и как ему быть. — Что с тобой случилось? — он сам удивляется, когда эти слова всё же звучат вслух. Сконфуженно затихает, ловит себя на инфантильном желании отвести взгляд, смотреть куда угодно, только не на неё. Очень мило, прошло не больше пяти минут с момента их встречи, а он, перегнавший её в общем сложности на два года жизни, снова начинает чувствовать себя неловким мальчишкой. Он смотрит на её белые туфельки, позволяет себе бегло поднять взгляд до щиколоток, и тут же отводит глаза, стыдясь. Её платье красиво, новомодный покрой с полукаркасом обнажает ноги до колен, и ему пронзительно стыдно даже от того, что он заметил это и оценил по достоинству. — Ничего особенного, — следует тусклый, безэмоциональный ответ, и Берт шокированно поднимает на неё взгляд, не понимая, как может произошедшее быть «ничем особенным». — Я думал, ты умерла, — пораженно выдыхает он, выражая всё своё непонимание. — Так вот, это не так, — ответ звучит резче, чем ей хочется, и он ясно это понимает по тому, как поджимаются в недовольстве её губы. Ему становится почти больно от реплики и этой крохотной гримасы на её лице. Впрочем, вся Леонхардт сейчас — источник его душевных терзаний, его вины. Анни качнула головой, отводя взгляд в сторону, длинные серебристые серьги с голубыми камнями блеснули, привлекая внимание к непривычно открытой шее, и Берт ловит себя на неуместной мысли о расточительстве её семьи. Зная Анни с юности, он был уверен, что всё, в чём она сейчас красуется, не является её капризами. Скорее, попыткой подкупить расположение вновь обретённого источника достатка, ребёнка, которого лишили всего — детства, будущего, любви и родительской ласки. Это кажется ему бессмысленным, потому что Анни совсем не выглядит счастливой — скорее, изящной, украшенной куколкой, чужой, но никак не счастливой. И отчего-то накатывало ощущение, что он сам может быть в этом каким-то образом косвенно виноват. — Ты злишься на меня? — вопрос звучит неожиданно даже для него. — Я... мы с Райнером часто приходили к тебе. Ты не отзывалась. — Интересно, как ты себе это представляешь? Я была в своём роде скована. Ну, ты видел, знаешь, — она смотрит в сторону, заправляя за ухо выбившийся из причёски локон. Голос твёрдый, более живой, но он напрягается. Она точно злится. Правда ведь? Или?.. Бертольд ёжится, отступая от своей крохотной собеседницы на шаг, бормоча каскад невнятных извинений, не вполне понимая чужое настроение. Сколько прошло времени с их последнего разговора, а он всё так же теряется, отступает, стоит только ей проявить малейшее недовольство. Безнадёжно. Столько вопросов, на которые ему нужны ответы, а она лишь роняет ядовито-резкие, бессмысленные слова, хотя казалась воплощением безмятежного покоя ещё минуту назад. Как ему быть? — Прости, — в очередной раз говорит он и замолкает, осознавая, что в последний раз он произнёс это слово не один. Анни переступает с ноги на ногу, соединяет ладони вместе, поднимая голову, и снова встречается с ним взглядом. Из темноты рядом с ней словно материализуется мужчина, вероятно, тот самый, с кем она вышла из холла. — Прости, — снова извиняется незнакомец, — Я вижу, ты тоже Воин, и тебе с Анни явно есть о чём поговорить, но ей нужно идти. Мне очень жаль, — он приторно улыбается, глядя холодными пустыми глазами, и Бертольду только и остаётся, как смотреть, как марли уводит Анни, плавно растворяясь в сумраке. Он поднимает ладонь, ещё ощущая её тепло, и медленно сжимает в кулак. Несмотря на то, что эту встречу прервали, он слабо улыбается.