Ночные бессмысленные разговоры.

Противный холодный ветер проникал ледяными руками под кофту, выводя узоры незатейливые и такие же бесполезные, как и его собственная жизнь. Чонгук пытался сделать шаг в пустоту, пытался оставить все, чтобы вдохнуть спокойно и сбросить груз с плеч, когда ничего не могло бы потревожить его. Только звонок на телефоне противный звучал так звонко и ярко, что заставило Чона сжать в руках рамы окна и бросить тревожный взгляд на экран телефона. Ему звонил Чимин. Было в этом звонке что-то определенно бесконечно приятное и правильное, словно он, Чонгук, мог сейчас рассказать абсолютно все. Он поэтому с подоконника слез немного быстрее, чем следовало, не заботясь о своих хрупких суставах и сломанных костях. Он просто хотел слышать этот родной голос, вдыхать его и запоминать так, словно это все было в последний раз. — Чимин-а, я… — Чон плакал. Он плакал так громко и жалко, что собственные стены квартирки содрогались и были готовы треснуть так же сильно, как и его сломленная душа, — я такой дурак. Тэхен, он… он все знал. С самого начала. Знал, что я когда-то любил его, но забыл, знал, что больше нет отношений, которые были, но он… он продолжает любить. Я не могу вынести этот груз. Такое чувство, что на плечи тебе давит безнадежность с депрессией, которые подкидывают новые проблемы, а вселенная теряет весь свой смысл существования. Это так отвратительно все, что… что на секунду я подумал, а что было бы, если бы я прыгнул в окно? Смогли бы стать люди, которые дороги мне, счастливыми и жизнерадостными? Страдал ли кто по мне? — Чонгук… Что за глупости ты говоришь? Ты не должен умирать только из-за того, что ты не влюблен в ответ, что ты не помнишь. Это не твоя вина, не твои страдания и переживания. Тэхен выбрал сам, кого любить, выбрал сам, кто должен сделать ему больно, поэтому расплачивается с этим тоже сам. — Чимин, я… я пытался умереть. Подумал, что это действительно нужно. Нужнее даже старой тряпки или каких-нибудь консервов. Я смотрел в лицо смерти с улыбкой, а мне вторили, что со смертью начинается вечная жизнь, лишенная грузов и переживаний. А потом позвонил ты, — Чонгук запнулся, вытирая мокрые дорожки слез краем одеяла и продолжил медленно, почти неразборчиво и жалко. — Ты словно говорил мне про глупость этих утверждений и заставлял тело подчиняться. Я хотел слышать твой голос, услышать его хотя бы на жалких несколько секунд, а потом еще и еще… Пока ночь бы не сменило утро, а отвратительные лучи солнца не начали бы светить в глаза. Ты спас меня, Чимин. Спас именно в тот момент, когда оставался последний шаг и жгучее чувство свободы, но вместе с тем одиночества. Чонгук услышал всхлипы. Он не мог разобрать чьи они, но это было каким-то камнем, который начинал строить мир заново, создавая новые приоритеты и правила. — Чонгук… — Чимин запнулся, набирая побольше воздуха в легкие, чтобы продолжить быстро, прерывисто, — ты мне нравишься. Возможно, даже больше, чем должен. Я не знаю, как ты выглядишь, не знаю, как ведешь себя, но твои мысли, твой внутренний мир заставляет считать тебя самым настоящим идеальным человеком. Он заставляет влюбляться и слушать приглушенный стук собственного сердца. Ты правда мне нравишься. — Ты все еще хочешь встретиться? На том конце повисло молчание. — Я… — Чимин запнулся, поглядывая на спящего в его кровати парня и устало прикрыл глаза, — возможно, не сегодня. Знаешь, пока ты болел в моей жизни… столько всего произошло. Мой коллега по работе… спас меня от унижений и насмешек. Юнги и я… мы сейчас… вроде как хорошие друзья, но мне кажется, что он мне начинает нравиться. Ах, Чонгук, я так запутался в своих чувствах. Это оказалось сложнее, чем высшая математика или химия. Юнги хмурился во сне, а его обнаженное плечо выглядывало из-под белого одеяла, что создавало какую-то уютную, наполненную радостью, картину. Чимин поспешил укрыть парня посильнее и вышел на кухню, чтобы никто не мог слышать его разговор с Чонгуком. — Так ты… сейчас с ним? — голос Чонгука дрожал. Это было так отвратительно, словно его жизнь была на волоске, а сам он стоял перед смертью. — В смысле что… — Да, — парень прерывисто выдохнул, ловя пальцами первые снежинки снега. — Снег пошел на улице. Ты напоминаешь мне его: такой же одинокий и холодный, но до безумия красивый. — Я думаю, что нам стоит перестать общаться, потому что так мы причиним друг другу много боли. Ты мне нравишься, Чимин. Возможно, я даже люблю тебя. — Дай мне время. Я должен понять и разобраться во всем сам. Прошу, не грусти и не вини себя, — Чимин слабо улыбнулся и закрыл окно. Так он закрывал все свои чувства и ставил на них огромный замок. Возможно, это был их последний разговор. Он падал сегодня ночью вместе со снегом, сидя в небольшом кресле и поджимал ноги к себе. Чимин заглушал собственные рыдания рукой и не мог понять почему на сердце становилось так тяжело, а чувство пустоты охватывало его своим шлейфом отчаяния и бесполезности нового дня. Это морозное утро Чимин встречал в одиночестве с белыми таблетками от мигрени и снотворным, запивая это все отвратительным вишневым соком. — Чимин? — Юнги говорил это тихо и заходился в новом приступе кашля. Чимин вздрогнул и посмотрел на слабого от болезни парня, сразу хмурясь. — Зачем ты встал, Юнги? Ложись немедленно в кровать. Я вызову врача и… — Нет, — это звучало больше как какой-то приговор и страх, о котором Пак ничего не знал. Но он все же уложил Юнги в кровать и принес противовирусные таблетки. Он хотел рассказать Юнги про сегодняшнюю ночь и Чогука, но его сердце заставляло падать на неудобный диван и судорожно глотать воздух. Ему действительно оставалось немного. Врач говорил, что от силы он сможет протянуть еще года два-три и говорил, что все же стоит начать пить таблетки. Только Чимин отказался и брел домой в самом отвратительном настроении. Ему действительно стоило прервать все отношения с Чонгуком, чтобы не делать ему больно и не давать ложных надежд. «Поэтому мне стоило солгать», — он бросил тоскливый взгляд на кувшин с водой и устало прикрыл глаза. Он больше не мог быть сильным. — Канун Рождества выдался отвратительно грустным, когда яркие улицы с шумными компаниями и витавшая в воздухе атмосфера чуда совсем не привлекали его. Он был белой вороной, бегал в поисках подарка для своих близких, для тех, кого он считал близкими и родными. Его периодически заставляло что-то останавливаться, словно он видел какого-то человека, а его голос казался смутно знакомым. Он вглядывался в темные волосы, в строгие черты лица и мягкую улыбку, прежде чем зашагать прочь, скрываясь между толпами людей в эту ночь в торговом центре. Чимин почему-то подумал, что он видел Чонгука, но просто не знал его внешности, чтобы окликнуть. Это было так смешно, что он даже не заметил какого-то мальчишку лет тринадцати, который приятно улыбнулся ему и вручил леденец, прежде чем пожелать счастливого Рождества и убежать к своим родителям, ярко улыбнувшись им. Чимину захотелось верить сейчас в чудеса. Что завтра он проснется с новым, здоровым сердцем, что нет у него никакой болезни и скорой гибели, что на следующий день после этого он встретит Чонгука и объяснится ему, а потом они уедут куда-нибудь далеко к морю и свободе. Где не будет никаких проблем и обязательств, где обстоятельства заканчиваются у самого берега, а дальше полнейшая свобода и бескрайняя свежесть. Чимин хотел туда, где он мог дышать полной грудью, а не задыхаясь от выхлопных газов шумного города. Он зашел в небольшой магазинчик каких-то безделушек и внимательно осмотрелся. Он смотрел на разные шапки, шарфы и прочее, но его взгляд зацепился за старую потрепанную тетрадку. Возможно, она была новой, но ее вид говорил об обратном. — Эта тетрадь своего рода ценность в нашем магазине, — произнес мужчина, тепло улыбаясь Чимину, — можно сказать, она из прошлого. — Сколько она стоит? — Чимин улыбнулся. Почему-то он так сильно хотел подарить эту тетрадь Чонгуку, сказать, что он может записывать свои вчера в эту тетрадь и вспоминать эти моменты потом с улыбкой на лице. Сейчас, когда за окном люди весело пели песни, а волшебство буквально проникало в каждую клеточку организма, Чимин хотел увидеть Чонгука.