Молитвы и обеты

      Каменный пол очень холодный, и по ногам тянет сквозняком. Том Марволо Реддл, босой, в одной рубашке, стоит на коленях перед своей кроватью и, глядя на металлическое распятие, думает: «может быть, мне зачтётся то, что мне сейчас холодно. Вдруг, если я ещё помёрзну, молитву услышат лучше. Господи, прости меня. Это дурацкие мысли. Помоги мне, Господи, не думать дурацкие мысли. Помоги мне, Господи, не думать дурацкие мысли. Сейчас коленку намну. Прости меня, Господи. Помоги мне не хотеть плохих вещей. Я не хочу хотеть плохих вещей. Я не хочу, чтобы они происходили. Я не хочу хотеть, чтобы они происходили. Я не хочу радоваться, когда они происходят. Помоги мне, помоги мне, помоги мне пожалуйста стать хорошим. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь».       Том встаёт, потупив голову, крестится, целует кончики пальцев и начинает одеваться, уже не глядя на кособокое изображение страдающего Иисуса Христа.       Его отселили в отдельную комнатку из общей спальни после того, как все остальные дети потребовали этого. Теперь у него своя комната. Раньше это был чулан, потому в ней низкий потолок, и в стенной нише видна зарешёченная нижняя половина высокого окна. Если придвинуть кровать и забраться на подоконник, можно подтянуться и вылезти в общий коридор через дырку в потолке, не выходя через дверь. Когда-нибудь Том так и сделает, а сейчас у него болят пальцы и он неважно себя чувствует.       В комнате стоит небольшая железная кровать. Раньше у неё были четыре столбика по углам матраца. Но потом их кто-то спилил. Теперь там острые штуковины, о которых можно поцарапаться или даже порвать одежду. Том замотал их тряпочками.       Ещё в комнате есть две приколоченные к стене полки и тумбочка без дверцы. В тумбочке лежит Томово бельё. На полках стоят, прислонённые к стенкам, обложками к Тому - две книги: «Евангелие для детей» с картинками и «Маленький лорд Фаунтлерой» без картинок. Том очень серьёзно относится к своим книгам. Однажды у него пытались забрать книгу про лорда. Он дрался, плакал, кусался, потом отнял книгу, навалился на неё животом и скрутился в комок. Когда Кевин стал вытягивать книгу сбоку, Том начал звать на помошь взрослых, нарушая все неписаные правила детского дома. Том никогда не просил взрослых о помощи, ни раньше, ни потом. Даже когда после этого старшие дети, мстя за попытку пожаловаться, побили его, бросили на пол туалета и писали на него, Том не стал звать на помощь. Он знал, что его наказывают за дело.       Тому оставили книгу, но стали называть Лордом. Теперь Лорд — это его прозвище. Правда, кое-кто добавляет к этому «Мокрый Лорд». Но только тогда, когда не слышат воспитатели. Впрочем, воспитателям всё равно.       Ещё в комнате Тома есть распятие, как уже говорилось ранее. Над каждой кроватью в приюте висит распятие. Дети говорили, что когда-то распятие было только одно на каждую спальню и детей укладывали от него на разном расстоянии, в зависимости от того, как они себя вели. Потом Джонатан Стаут, бывший сын литейщика, сошёл с ума, украл распятие из своей спальной, спустился в подвал и сделал с него сто сорок оловянных копий. Затем он, едва не надорвавшись, отнёс их к священнику и попросил освятить всю партию, сказав, что это нужно для детского дома.       Теперь распятий в детском доме очень много. А Джонатана Стаута наказали и отправили в Австралию. Там он выздоровел от душевной болезни. Теперь ему уже, наверное, пятнадцать лет или даже семнадцать. Он написал и прислал письмо, которое не показали детям. Говорили, что он страшно разбогател и прислал каждому по два фунта, и если подойти к миссис Коул и сказать: «Дайте мне два фунта Джонатана», она даст тебе два фунта. Никто так и не подошёл к ней.       Впрочем, Том знал, что Джонатан всё равно попадёт в ад. И тот, кто возьмёт джонатановы деньги, тоже попадёт в ад. «Даже если бы мне их предлагали, я бы не взял», — говорил Питер, но Том не уверен в том, что он не взял бы два фунта. Поэтому, когда он вспоминает про два фунта, он чувствует себя страшным грешником. Два фунта искушают его.       Том натягивает колючие носки и думает, что его комната — это целое поместье. Шесть шагов от окна до двери, четыре шага от стены до стены. Потом, конечно, он будет расти, и количество шагов уменьшится. Сейчас ему только девять лет.       Вот он стоит посередине комнаты. Коричневая рубашка, серые штаны. По пятнам и протёртости ткани даже доктору Ватсону стало бы очевидно, что до него их носил не один приютский ребёнок. Когда-то ткань была, наверное, из тех, что называют «добротной». Под воротником, сзади — синяя печать приюта. Удивительные несмываемые чернила, которые держатся куда лучше, чем краска на самой ткани, выцветшая от стирок. Дети считают, что клеймо делает их похожими на заключённых. Том старается посильнее завернуть воротник, чтобы прикрыть печать тканью.       Тёмные волосы на голове неровно, лесенкой пострижены. На ногах у него — ботинки на вырост. Том хмурится и готовится выйти за дверь. Потом останавливается и три раза жмурится, поворачивается на одной ноге в одну, затем в другую сторону и говорит скороговоркой «Господи, помоги мне» девять раз, столько раз, сколько ему лет.       Том выходит в коридор. Сейчас раннее утро и всё ещё довольно темно. С лестницы несёт подгорелой сладкой кашей. Удивительный, манящий запах. Наверняка, в каше есть молоко или даже изюм. Сладкая каша! ***       Сегодня воскресенье.       В приюте проходит проповедь. Её читает пастор Джонс.       Все собраны в обеденном зале. Столы убраны, скамьи поставлены к стене. Пастор рассказывает истории о зверях в Бразилии, Африке, Индии. После каждого рассказа, который воспринимается мальчишками очень живо и с энтузиазмом, он говорит какую-нибудь цитату из Библии, порой не имеющую отношения к рассказанной истории.       Воротник пастора давит ему на шею, и оставляет на ней красные следы. По его лбу течёт пот, хотя в обеденном зале довольно холодно. Он несколько натужно смеётся и тяжело дышит. Красный лоб пастора пересекает тонкая белая полоска. Наверное, это шрам, думает Том. Пастор не нравится Тому, и он чувствует неприязнь и тошноту, когда смотрит на его лицо, по которому гуляют красные и белые пятна.       «Мне не стоит плохо думать о пасторе. Он святой человек. Я не буду плохо думать о пасторе. Это большой грех. Господи, помоги мне думать о пасторе хорошо. Надо сделать что-то хорошее для пастора. Надо, чтобы пастор мне понравился».       Преподобный Джонс говорит что-то о том, что должна начаться подготовка к празднику. Скоро Рождество, с тоской думает Том. В позапрошлое рождество он получил в подарок книжку «Маленький Лорд Фаунтлерой». В прошлое он тоже хотел книжку, но получил небольшого слона из раскрашенного серого картона, внутри которого были твёрдые ириски, завёрнутые в коричневые бумажки. Бумажки прилипли к ирискам, и надо было долго держать конфету во рту, чтобы бумажка отлепилась. Том был готов держать ириску во рту целый день. Но она растворялась удивительно быстро, и уже через час от неё оставался только маленький мягкий комочек.       Том сглатывает слюну. Он вспомнил вкус ирисок. Другие дети разломали своих слонов снизу, со стороны живота, и слоны остались у них почти целыми. Несколько недель в детском доме было очень много слонов, и устраивались слоновьи бега, бои слонов, походы слонов, танцевальные состязания слонов. Том от глупости разломал своему слону спину, и он стал совсем некрасивый. Том плакал из-за этого, и ему было ужасно жалко слона. Он играл с ним один, под одеялом. Потом он проснулся, а его слона не было нигде. Потом он играл со слоном в своей голове, играл с ним очень долго, пока ему не стал сниться страшный морщинистый серый зверь, у которого из спины торчат куски костей и мяса, и течёт кровь. Том очень сильно боялся своего слона.       Потом слон с разломанной спиной стал сниться всем детям в спальне. Они кричали от ужаса, когда слон заходил в спальню и начинал трубить, и просыпались — одновременно, видя один и тот же сон. Однажды дети проснулись, а слон не изчез. Он несколько минут стоял посредине спальни, поднимая хобот кверху и мотая головой. Кровь текла по его спине. Том тогда начал кричать «уходи, уходи, я тебя не хочу, я тебя не звал, я не хочу тебя, убирайся» — и слон исчез.       После этого Том потерял сознание. Когда он пришёл в себя, прошло несколько дней. Он уже жил в чулане. Все вещи его, которые он скопил за всю жизнь, кроме белья и одежды, пропали. Другие мальчишки забрали их себе. Однако они не тронули книжку про маленького Лорда. За это Том почти любил всех других сирот. И ещё они не взяли Евангелие: кто украл бы Евангелие, попал бы в ад. Это знали все.       Теперь Том живёт в своём поместье, в чулане. Слон ему больше не снится. Ему снятся другие страшные вещи, но Том сейчас о них не вспоминает. Он смотрит на то, как по лбу пастора течёт пот и старается его полюбить христианской любовью. Том не знает, как это делается, но что-то чувствует. Впрочем, Том не уверен, то ли он чувствует, что нужно чувствовать. Он старается сосредоточиться на возвышенных мыслях и думает, что направляет на пастора свет и любовь. «Любовь, любовь, — думает Том. — Блаженны нищие, ибо они… эээ… утешатся. Любовь. Утешатся. Праведники… на сочных пажитях. Три отрока в печи. Придите ко мне страждущие. Любовь, любовь… я люблю тебя, потный пастор, прости Господи, прости пожалуйста. Пастор, добрый пастор, ты любишь детей… возляжет овец рядом с львом и ягнёнком… и я тебя люблю».       Пастор внезапно начал очень внимательно смотреть на Тома, выделяя его взглядом. Он начал дышать ещё тяжелее, как будто поднимался по лестнице, начал мять свои пухлые руки и тереть их друг о друга, затем несколько раз вытер их о сутану. Запнувшись в речи, он остановился и замолчал. — Мальчик, — сказал он после паузы, когда все замерли в ожидании.— Мальчик с чёрными волосами в третьем ряду… вот ты. Как тебя зовут? — Том, — голос изменил ему, прозвучав хрипло. Том удивился, что пастор смотрит на него. — Том, ты читал книгу Псалмов? — Читал… немного… преподобный Джонс. — Подойди сюда, к нам. Прочти нам… — пухлые пальцы преподобного Джонса мяли и перелистывали полупрозрачные страницы карманного издания Псалтири. — Вот. Прочти что-нибудь… вот отсюда.       Том вгляделся в место, которое отмечал — не глядя в книжку — жёлтый ноготь преподобного Джонса. Надул живот, чтобы лучше звучало, и постарался читать низким голосом, внушающим почтение к святым словам. Некоторые сложные слова удавалось прочесть не сразу, но Том брал паузу и, в целом, неплохо справлялся. - …нет целого места в… плоти моей по причине гнева Твоего, нет покоя в костях моих по грехам моим; ибо… беззакония мои превысили главу мою, как тяжкое бремя гнетут меня; смердят и… гноятся раны мои по безумию моему… согбен я и поник… весьма, весь день… скорбен хожу, ибо недугом полны… чресла мои… — Достаточно, прошу тебя, достаточно, — пухлая белая рука вырвала у него книжку.       Том огляделся. Лица некоторых детей покраснели от натуги: они пытались не засмеяться. Повар Пол Грин собрал бороду в кулак и прижал её к носу. Однако на лице миссис Коул было какое-то странное выражение, которое Том принял бы за сострадание. Если бы он, конечно, знал, что это такое. — Я смотрю, ты неплохо декламируешь, и демонстрируешь похвальную серьёзность, — сказал преподобный Джонс. Он утёр пот на лбу сначала правым, потом левым, потом снова правым рукавом. — Ты никогда не думал попробовать себя в роли актёра? Мы с миссис Коул устраиваем на свадебном… то есть рождественском… в общем, на Рождество мы ставим святочный спектакль. Не поклонение волхвов, как обычно… что-то более современное. В конце концов, сейчас уже двадцатый век, мы, наконец, должны уже идти в ногу со временем.       Том смотрел непонимающими глазами на преподобного Джонса. Больше всего его интересовал вопрос, сколько пота может в секунду вытечь из пастора и откуда он так быстро берётся. Не вытечет ли пастор весь вместе с потом? Мучается ли он жаждой при этом — или нет? — К делу, Том… ты согласен быть актёром? Ну? Задумался? — Да… — Ну вот и отлично! — облегчённо выдохнул преподобный Джонс, вытирая уже совершенно мокрым рукавом лоб в очередной раз. — Тут ужасно жарко, не находишь?  — Да, сэр! — запоздало ответил Том как полагается, вспомнив, что к взрослым надо обращаться именно таким образом. — Но на Томе ничего не заканчивается! Кто ещё из вас, мои юные друзья, хочет участвовать в спектакле? Попробовать себя на сцене? Во славу, так сказать, Господа и приюта Вула?       Среди мальчишек началось движение, а Том вернулся на своё место. У него кружилась голова и стучали в ознобе зубы. Дурные предчувствия одолевали его, ему казалось, что он в чём-то виноват и его ожидает наказание. Хотя он совершенно не понимал, в чём он виноват, но ощущение надвигающейся беды его ещё ни разу не подводило. Как, впрочем, и никого из детей. Чуять трёпку — это было первое, чему выучивались воспитанники приюта.