Молитвы и обеты

Том стоит в длинной комнате, скорее похожей на коридор. Её стены выкрашены жёлтой масляной краской, а на полу вытертый дубовый паркет. В другом конце комнаты большое окно, занавешенное тюлем. Оно не освещает комнату, она слишком длинная. Комнату освещает несколько электрических светильников на стенах и потолке. Том только что зашёл внутрь, закрыл за собой дверь и теперь стоит на пороге, глядя на место, в которое он попал. Вдоль стен стоят столы, доходящие Тому до подмышек. На них в беспорядке разложено множество вещей. Том никогда не видел такое количество вещей, собранных в одном месте. Он оглядывает клетки для птиц и мышеловки, пустые тарелки с остатками засохшей пищи, столовые приборы, книжки, журналы, газеты, маленькие непонятные детали, груды пёстрых тканей, кучу… масок! Разноцветных масок с дырками для глаз и завязками или даже на резинке. У некоторых синие носы. На стенах там и сям размещены криво повешенные запылённые зеркала. Между ними на стенах прикреплены кнопками большие листы бумаги, на которых были нарисованы смешные яркие люди и написаны крупными буквами разные слова, большей частью — совершенно непонятные для Тома. Всё это покрыто совершенно ужасным, невозможным слоем пыли. В комнате странно пахнет, как будто бы — старой одеждой и… чем-то сладковато-неприятным, будто бы кто-то недавно что-то жёг. В середине комнаты, тяжело опираясь рукой на стол, стоит преподобный Джонс. Он снял чёрную сутану, и остался в белой рубашке, под которой оказалась фиолетовая жилетка — и брюки. Его лицо выглядит нормально: он умеренно бледен и даже будто немного похудел. Он странно смотрит на Тома, как будто меряя, сколько в нём роста и веса. Его глаза красные и блестят. Том подумал, что преподобный Джонс выглядит так, как будто бы только что плакал. — Том, это будет наша гримёрка. — Что, сэр? — Здесь мы будем готовиться к выступлению. Ты ведь знаешь, как надо готовиться к выступлению? Том? — Да, сэр. Надо… заучить роль. И знать, что надо делать в роли. И ещё одеться так, как нужно для того, чтобы все знали, что я играю того-то… и ещё… помолиться? Том не уверен насчёт молитвы, но ввернул её, чтобы пастору стало приятнее. Вместо этого, преподобный Джонс морщится, как будто бы догадался, что Том сказал про молитву специально. — Да, можно и помолиться, Том, — говорит он устало. — Но ты ведь умный мальчик… ты ведь умный мальчик, Том? — Не знаю, сэр. — Только умный мальчик ответит «не знаю» на такой вопрос, Том. Сколько тебе лет? — Девять, сэр. — Ты очень высок для девяти лет. Я бы дал тебе десять или одиннадцать. В приюте хорошо кормят? Ты худоват. — Да, сэр. — Что да? Тебе одиннадцать? Ты согласен с тем, что ты худоват? — Нет, сэр. Да, сэр. Том решил, что чем меньше он будет говорить слов, тем лучше. — Том, давай начнём с… — преподобный Джонс слегка замялся… — с того, что ты разденешься и мы найдём, во что тебя нарядить. Эта одежда, которую ты носишь, немного тебе велика. Я не могу понять, что тебе подойдёт, пока ты одет в эту кошмарную блузу. Том потянул воротник и стал расстёгивать пуговицы. — Стой, погоди! — лицо преподобного исказилось, словно от зубной боли. — Прости, Том. Прости меня. — Что, сэр? Джонс закрывает глаза рукой и отклоняется назад. — Застегнись, пожалуйста. Не надо раздеваться. Прости меня. — Да, сэр? — Да перестань ты меня сэрить! Называй меня — Мэтью, или, хотя бы, мистер Джонс. Прости. Я накричал на тебя. Извини. Ты хорошо воспитан, ты умный и… очень красивый мальчик. И очень хороший. — Почему вы извиняетесь, М… мистер Джонс? — Потому что, — Джонс опустился на стул, даже не отодвинув рулоны бумаг, которые на нём лежали, так что раздавил их; затем вскочил, быстро переложил их на стол и сел снова. — Сядь вот на тот стул, Том. Давай поговорим с тобой. — глаза Джонса блестят странным блеском. Что-то кажется странным Тому в глазах Джонса. Они будто очень тёмные. — Скажи, Том, у тебя бывают… плохие желания? Том смотрит на пыльный пол и пытается ребром подошвы выковырять немного грязи из щели между паркетинами. — Да, с… мистер Джонс. — Расскажи мне о них. — голос преподобного стал каким-то сдавленным. — Я… хочу плохих вещей. Порой я делаю плохие… дела. Но я потом снова хочу делать плохие дела. Думаю дурацкие мысли. Порой я не должен, а всё равно думаю плохие мысли. Они лезут в голову и путают меня. Я пытаюсь не думать их, но вдруг думаю их опять. — Ты… делал плохие вещи? Ты делал то, что нельзя делать? Что делать стыдно? — Да, мистер Джонс. — Расскажи мне. Я же священник. Я могу принимать исповедь. Расскажи, и мне… тебе станет легче. — Я… трогал себя, чесал себя, мистер Джонс. Миссис Коул говорит, что все будут надо мной смеяться и я стану уродом, если буду продолжать так делать. Но я не могу перестать. Порой я делаю это тихонько, когда никто не видит, а порой прямо на занятиях, и тогда мне очень стыдно. — Премилостивый Боже. Помоги мне. Господи, помоги мне. Как… ты делаешь это на занятиях? — Я… засовываю руку под одежду и… чешу. — Господи. Ты сведёшь меня с ума. Том, ты можешь показать мне, что ты делаешь?.. И… где ты чешешь? Том растерянно расстёгивает пуговицы блузы. Стаскивает с головы рубашку и остаётся в одних брюках и ботинках. Поворачивается к Джонсу спиной. — Милосердный Боже! Ты когда последний раз видел свою спину в зеркале? Она вся расчёсана! Она вся в… болячках и волдырях! Ты болеешь чем-то? У тебя есть высыпания в другом месте? — Нет, преподобный Джонс. Только эти, на спине. Но когда они подживают, они ужасно чешутся, и я сдираю снова. — Ты ешь кровяную корочку со спины? Том обернулся на смущённого Джонса. Он выглядел как-то странно.  — Я тоже её ел, в детстве. Тогда мне тоже не всегда хватало еды и я тащил в рот что попало. К тому же, она чешется, когда заживает. Успокойся, Том, в этом нет ничего плохого. Ты не станешь уродом. Это вообще не грешно. — Не грешно? — Милосердный Боже, конечно, не грешно. Как ты получил такие язвы? — Я… снял матрац с кровати и спал на досках. Ну и… насажал заноз в спину, мистер Джонс. — Зачем, во имя дьявола, ты снял матрац с кровати? Что вообще за дурацкая затея? — Святые так поступали, мистер Джонс. — И ты, конечно, сразу решил заделаться святым? И решил начать с голых досок? Я, кажется, поспешил, когда назвал тебя умным. Ты вообще знаешь, что святым становятся не так? Зачем тебе вообще становиться святым в девять лет? Том молчит. Он не может ничего сказать: всё, что он говорил себе раньше, кажется нелепым, когда пытаешься рассказать это взрослому. Он не может назвать точную причину, зачем он спал на шершавых досках. Ощущение правильной боли? Ощущение, что его вина уходит из него? Ощущение, что он ещё живой? Всё это слишком сложные фразы для девятилетнего мальчика, который за жизнь прочитал четыре книжки, две из которых были учебниками. Он ощущает, в чём дело, но не может сформулировать. — Я… уменьшал своё время в чистилище. Сэр. Мистер Джонс. — За что, за что может девятилетний мальчик попасть в чистилище? Том опять молчит. Он пытается подобрать слова. — Мне кажется, мистер Джонс, я дьявол. — Почему, во имя Марии и всех святых? — Порой я хочу попасть в ад. Порой я думаю, что там мой дом. Это очень греховные мысли. Я знаю, что Иисус мучался за всех нас, чтобы спасти нас от ада. — Том молчит, потом произносит зло и с обидой: — А я не хочу, чтобы Иисус мучался за меня. Я его об этом не просил. Я могу мучаться сам за себя. Если я пойду в ад, Иисус за меня отдохнёт в раю. Преподобный Джонс смотрит на Тома ошарашенно. — Ты сам это придумал? — Это несправедливо, мистер Джонс. Когда тот, кто ничего не делал, отдувается за тех, кто натворил зла. Он был очень хорошим, и никому не сделал зла. Его замучали насмерть, а он всех простил. Теперь они в раю, а у него дырки в руках и ногах, которые не заживают. Я читал Евангелие, сэр. Том даже не знал, что он так считает. Его рот произносил слова словно бы сам по себе. Однако, Том был согласен с тем, что сказал. Он словно бы утверждался внутри себя. Теперь он знал, что он так считает, и это было правильно. «Поймите меня, поймите, мистер Джонс» Преподобный Джонс смотрел на Тома грустно и внимательно. — Ты хороший мальчик, Том. Но если ты будешь себя мучать, никому от этого хорошо не будет. И Иисусу тоже будет обидно, если то, что он сделал, оказалось не нужно тебе. Рот Тома снова раскрылся прежде, чем Том успел остановить себя. — Билл Эрроу. — Что? «поймите меня поймите» — Билл Эрроу. В прошлом году мы все играли после отбоя со спичками. Зажигали их. Если зажечь одну спичку, то ничего, не пахнет, но мы разошлись, сэр. Мы все зажигали их — о подошвы, о стёкла. Очень сильно пахло. Я даже не знаю, кто их принёс. А Билл всё время говорил: перестаньте так делать, нас накажут. Он сам не играл и пытался помешать другим. Потом пришли воспитатели. Мы все погасили и кинули на пол. Спрашивали, кто это сделал. Сначала спрашивали просто так, а потом уже стали злиться. Сказали, что тот, кто это делал, будет выставлен на улицу. А если не признается никто, то вся наша спальня будет посажена в тюрьму. Потому что мы поджигатели и если бы начался пожар, то все дети лишились бы дома. — Нельзя посадить в тюрьму ребёнка за то, что он играл со спичками! «поймите пожалуйста Джонс» — Я не знаю, сэр. Я не знаю законов. Я знаю, что в тюрьмах есть дети. Но никто из нас не признавался всё равно, и тут Билл Эрроу говорит, что это он играл со спичками. Его наказали: выставили на улицу вместе с вещами. Все думали, что он будет ждать и проситься назад, а он побежал и скрылся. Больше мы его не видели. Я думаю, что он не захотел возвращаться назад, потому что никто из нас не вступился за него. Я тоже, сэр. Я тоже, сэр, хотя я хотел. Я хотел встать и сказать, что это я играл со спичками. Но не встал. Он был невиновен и спас нас всех. Он был как Иисус, сэр. А я нет. Я был как все. Преподобный Джонс встаёт со стула, подходит к Тому и становится перед ним на колени. Он обнимает Тома, и тот начинает горестно плакать. Джонс прижимает его к себе. Том рыдает и обнимает Джонса. Джонс тоже плачет. Потом встаёт и утирает слёзы. — Я тоже хотел сделать хорошие вещи, Том. Я тоже. Когда-то я хотел сделать много хороших вещей. Встать и сказать всем, что это я играл со спичками. А вместо этого сделал много плохих вещей. Очень плохих вещей. Пострадали те, кто ни в чём не виноват. Я хотел сделать плохие вещи даже с тобой. Но ты вернул мне веру, Том. «пожалуйста Джонс не плачь» Том утирает слёзы. На нём всё ещё нет рубашки. — Ты наказываешь себя за это? Досками? — Джонс осторожно касается спины Тома. — За это и ещё за… другие вещи. Досками. По-разному. Том молчит. Джонс отстраняется от него. Том сидит неподвижно, потом натягивает рубашку. Джонс молчит. Он перебирает разные вещи, лежащие на столах рядом. Оглаживает брюки руками. Потом говорит в пустоту: — Мы все делаем плохие вещи, только одни наказывают себя за них, а другие нет. Я тоже наказываю себя, Том. Я тоже наказываю себя за плохие вещи. — Как? — Я бы мог тебе показать. Но ты не захочешь смотреть. — Захочу. Захочу смотреть. Пожалуйста, Мэтью, покажи мне, как ты наказываешь себя. Том удивлён тому, что произносит его рот. Он обратился к преподобному Джонсу неподобающим образом. Он не должен был называть его "Мэтью". «заставь его показать тебе Том» «Джонс Джонс покажите мне» Джонс приподнимается. Его руки дрожат. Он раскачивается из стороны в сторону, его взгляд блуждает. — Это будет справедливо. Том, это будет справедливо. Я хотел причинить тебе страдание, я хотел причинить тебе боль. Я хотел обмануть тебя. Я виноват, виноват, Том. Виноват. Ты должен видеть, как я наказываю себя. Ты увидишь, Том. Ты увидишь. Я должен встать и сказать, что я хотел сделать с тобой, и тогда ты накажешь меня за это. Ты накажешь за это меня сам, сам накажешь меня. Джонс расстёгивает рубашку, одна из пуговиц отлетает. Под ней видно мягкое, белое тело, его грудь и живот поросли волосами. На животе у него нарисована змея, кусающая себя за хвост. Продолжая раскачиваться из стороны в сторону, Джонс начинает выдёргивать ремень из брюк. — Ты увидишь, Том, как я наказываю себя… — Нет, — кричит Том, — не надо! — Том отворачивается. Джонс тяжело дышит, он не заметил, что Том не видит его. Том смотрит в сторону и видит, как в зеркале на стене отражается голый Джонс, держащий в руках ремень. Том зажмуривается и слышит сильный удар ремня, а вслед за ним — высокий, жалобный скулёж, который издаёт толстый пастор. Затем этот звук повторяется. Происходит что-то странное, то, что не нравится Тому. Или нравится. Ему плохо, интересно и его тошнит. Он очень беспокоится. Он странным образом устал и напуган. У него кружится голова, затем он падает ничком. Он теряет сознание.