Сердце дракона

      Нет. Этого не может быть. Она не могла. Это неправда. Ложь, которую говорили ему на каждом шагу. Никто не мог любить его. Румпельштильцхен бежал в лес так, словно от этого зависела его несчастная одинокая жизнь. Ни боль в ноге, ни волны тревоги и какого-то удушающего тепла разливающегося по его телу от ошейника, не могли замедлить его.       Он бежал, рыдая навзрыд, захлебываясь слезами, не видя сквозь пелену застилавших слез дороги, не заботясь о том, что буря со временем стала сильнее, а снег падал непроглядной стеной. Он падал в снег, цепляясь за ветки, вонзая пальцы в грязь и вновь поднимался.       Лишь в глубине леса, где даже сияние луны не могло пробраться сквозь ветви, он, после нескольких попыток встать и продолжить побег, обессилено рухнул в снег. Приподнявшись, Румпель слепо смотрел в землю, игнорируя дрожь в руках, зарываясь грязными окровавленными пальцами глубже в снег, желая впиться когтями в плоть продрогшей грязной земли, словно наказывая ее за свои ошибки и боль. Рыча и проклиная все живое, себя и свою глупость, в то время, как что-то холодное медленно растекалось по его телу.       Он услышал, как позади хрустнула ветка.       — Убей меня, — содрогнувшись, хрипло выдохнул Румпель. — К черту соглашение, к черту…       Он дрожал, борясь с нехваткой воздуха и холодом. Ожидая действий и разочаровано закричал, не получив желаемого.       — Я сказал, убей! — прорычал он, с яростью и отчаянием поворачиваясь к своему посетителю.       Несколько молодых волков настороженно оскалились, недовольные резким движением. Более матерые волки безразлично наблюдали за мучениями этого человека. И лишь черная волчица, стоявшая ближе всех к нему, невозмутимо наклонила голову на бок.       — Что? Ты хочешь, чтобы я просил?! Тебе не достаточно знать, как долго я страдал? Ты не можешь отказать мне! — прерывисто выкрикнул он, швырнув в волчицу снегом. Она отступила на шаг, а молодые волки зарычали. — Вот так! Правильно, делайте, что должны, убейте меня! Я освобождаю вас от нашего соглашения, давай! — он вцепился так странно окоченевшей от холода рукой в ворот рубахи, разрывая ее у основания горла, оголяя основание шеи с ошейником.       Молодые волки клацнули зубами, но неуверенно взглянув на волчицу, отступили на шаг, не смея ослушаться.       Румпель взвыл, падая на снег.       — Прошу, убей. Ты не понимаешь, она не может любить меня. Ни она, ни кто-нибудь другой. Это все ложь. Я больше не могу, прошу… Я больше не могу чувствовать эту боль, не могу… — он судорожно шептал, перемежая свои просьбы рыком и слезами. Волчица безразлично смотрела на него, и лишь волки, казалось, беспокойно переминались с ноги на ногу, желая то ли утешить, то ли уважить его просьбу.       Через какое-то время его всхлипы прекратились, дыхание замедлилось, и лишь крупная дрожь пробегала по всему телу. Не было сил встать, не было сил просить.       — Поздно, — облегченно прошептал он, растягивая в блаженной насмешке синие от холода губы. Он больше не чувствовал пламени внутри себя, лишь холод, медленно окутывающий все тело. Поглощающий в холодную бездну, замораживающий в жилах кровь. Ему не нужно было больше просить — он умирал. Этот эффект был легендой, ходившей среди драконов. Говорили, что такая участь могла постигнуть лишь самого одинокого и отчаянного дракона.       Когда сердцебиение замедлилось вплоть до остановки, волки беспокойно заскулили, все чаще обращаясь к волчице. Едва она кивнула, хоть и с легкой неохотой, как молодые волки тут же сорвались с места, обступая несчастного со всех сторон. Спустя мгновение, Румпеля едва можно было разглядеть среди лежащей и прижимающейся к нему стаи волков.       Спустя несколько часов он превратился во сне в дракона, напугав нескольких молодых щенков и обрадовав остальных. Волки перестали жаться друг к другу от холода и, довольно урча, нежились под боком у дракона, тело которого стало медленно нагреваться.       На рассвете, когда луна едва скрылась за горизонтом, а первая заря еще не взошла, Голд медленно открыл глаза, понимая, что небольшое копошение рядом с ним разбудило. Его взор встретился с золотисто-алым взглядом черной волчицы, и он недовольно нахмурился, понимая, что она не последовала его просьбе.       Мгновением спустя, на восходе зари, перед ним стояла обнаженная Руби, ничуть не заботясь о своей наготе, она невозмутимо взяла из пасти одного из волков красный плащ и накинула на себя.       — Если ты причинишь ей боль, я перегрызу тебе глотку. Не тебе решать за нее. Если не веришь словам, прислушайся к нему, — Руби враждебно указала ему на ошейник, игнорируя его недовольный рык. — Надеюсь, ты понял меня. К черту соглашение, — оскалившись, она повторила его слова и отвернулась. Волки поспешно оставили его, следуя за ней.       Какое-то время он прятался в пещере, жалея о том, что не смог умереть тогда в лесу. Впервые в жизни Румпель ощутил холод и это не понравилось ему, он понял, что теперь чувствовали люди в холодную погоду и искренне сочувствовал им. И чтобы не говорила Руби или то тепло, разливающееся по телу от ошейника, обволакивая и согревая, ничто не могло переубедить в обратном.       Посчитав, что прячась вдали от дома, он мог навести на себя подозрения, он вернулся в одну из ночей в амбар, решив для себя больше никогда не обращаться в человека. Его сердце болезненно ныло, стремясь с каждым ударом к Белль, решив быть рядом с ней, как дракон. Так она не сможет причинить ему боли, он не будет ослеплен, ему не нужно бояться того, что ее признание окажется со временем ложью. Он будет с ней и в то же время без нее. Это было идеальным решением для них обоих. Со временем боль, горе и то появившееся в недавнем времени отчаяние исходившие от Белль, исчезнут, и он сможет вдохнуть полной грудью так, как это сделает она. С этими мыслями он заснул, твердо решив придерживаться данным себе обещаниям.       Шли дни, и Голда стало охватывать беспокойство, помимо той пульсирующей боли и страха, что стали постоянными его спутниками, передаваемыми через ошейник. Белль ни разу не вошла в ангар, он не слышал ее и не видел с того самого злополучного дня. Никто больше не варил зелий или не читал книги под его боком. Неужели он настолько мог причинить боль, что ей было невыносимо видеть его и кого-либо еще. В таком случае он будет уважать ее желание и не будет вторгаться в ее жизнь, не смотря на то, как вина за содеянное медленно охватывала его. Ведь он пропал без объяснений и не виделся с ней несколько недель.       В один из вечеров к его удивлению, и даже может радости, к нему вошел Гастон. Это была не Белль, но Голд в своем одиночестве был рад даже этому посетителю. Однако бледное лицо и впалые, застланные слезами, глаза тут же насторожили. Он вновь почувствовал, как что-то холодное медленно распространяется от его сердца по венам.       — Иди, — глухо, произнес Гастон, сглотнув, когда голос его подвел. — Она хочет видеть тебя в последний раз, — обреченно произнес он, отступая в сторону, отчаянно сжимая ладони в кулаки.       Голд недоверчиво моргнул, тупо уставившись на мужчину. Что значит в последний раз? Она собиралась покинуть деревню? Тогда почему она сама не пришла к нему? Почему…       — Голд, она умирает, позволь ей попрощ… — он не договорил, едва не упав от промчавшегося мимо него дракона.       У него звенело в ушах, а страх сжимал сердце в тиски. Как он мог быть так слеп? Он был так погружен в себя, что даже не правильно читал ее эмоции. Теперь вся гамма, которая нависала над ним все эти дни, стала ему понятна. Пробежав мимо Гастона, не заботясь о части снесенного крыльями и хвостом ангара, он устремился, как можно скорее, к ее дому.       Он не слышал, что ему кричал Гастон, лишь испуганно, в оцепенении затормозил у входа, когда из него вышел местный священник, который увидев дракона, вскрикнул и стал убегать. Священник? Он отпевал ее? Она умерла? Нет, она не могла умереть! Не так, не может быть. Он все еще чувствовал ее через ошейник. Ее боль и страх. Ему необходимо было собраться, эмоции брали верх над разумом, и это не могло закончиться ничем хорошим.       Выдохнув струйку дыма, он ткнулся мордой в окно, взломав ставни, отчаянно рыча, когда его морда не пролезла глубже.       — Стой! — догнав его, едва дыша, произнес Гастон. — Ей только нужно знать, что ты рядом.       Не слыша слов, нервно переступив с ноги на ногу и оглядев дом, Голд ткнулся лбом в одну из стен, проверяя ее на прочность.       — Что ты делаешь? Холод лишь повредит ей, ты ничего не можешь сделать, — кричал Гастон, размахивая руками, отскочив на мгновение, когда Голд повернулся, чтобы ударить хвостом о стену.       — Прекрати, это не поможет, — закричал он, вцепившись в кончик хвоста. Это было незначительной помехой, но он лишь отвлекал дракона. — Она умирает, позволь ей уйти в спокойствии!       — Нет! — взревел дракон, выдернув хвост из рук Гастона. — Она не умрет! — зарычал он, вновь ударив хвостом о стену, по которой пошли трещины.       — Ты… ты умеешь разговаривать? — удивленно произнес Гастон, отступив от разъярённого дракона на шаг. — Но… Но она…       — Уходи, — зарычал Голд, вновь ударив хвостом.       — Что? Ты не можешь…       Голд вцепился лапой в образовавшуюся дыру в стене, раскапывая для себя проход. Резко повернув голову в сторону мужчины, он оскалился.       — Убирайся, — выдыхая струйки неконтролируемого дыма, прошипел он. — Она не умрет. Я ей не позволю.       — Но…       — Пошел вон, — взревел он. — Если тебе дорога ее жизнь, ты будешь делать так, как говорю тебе я.       На мгновение с Гастона сошли все краски, а его сердце пропустило удар. Такого рыка, такого отчаяния и ярости, он еще не видел от Голда.       — Только спаси, — произнес он, отступая от него. Гастон с отчаянием и страхом смотрел, как Голд разрушает стену и протискивается в дом, боясь оставить Белль и в то же время нарушить просьбу Голда. К его удивлению, откуда не возьмись, появилась Руби, настойчиво, но нежно, со словами поддержки увлекая за собой. Подальше от дома, у которого уже вновь появилась стена, состоящая уже не из камня, а из сплошного, согревающего огня.       Было тесно, пахло травами и болезнью. Дракон с отчаянием, прижимаясь к полу, насколько ему позволяли габариты и крыша дома, пробирался к одиноко стоящей кровати в углу комнаты. Он видел, как она тяжело и быстро дышала, ее лицо было бледно-серого цвета, а испарина покрыла лоб. Голд навис над ней, со страхом вглядываясь во впалые, заостренные от продолжительной болезни черты. Он едва контролировал эмоции, а его частое дыхание совпадало в такт с ее, словно почувствовав его присутствие, Белль с трудом раскрыла веки, замутнено смотря на остроносую морду перед собой.       На лице медленно появилась облегченная улыбка.       — Я знала, что ты придешь, — хрипло прошептала она, закашлявшись. Голд издал беспокойный звук, не в силах сказать и слова, вновь чего-то боясь. — Тш, все хорошо, — она слабо коснулась морды, погладив пальцами несколько чешуек. — Значит, так должно было случиться. Не стоит жалеть…       — Тсс, — она остановила его, когда он хотел отстраниться. — У меня не так много сил, позволь мне… позволь мне сделать кое-что, пока я могу.       Голд в отчаянии смотрел на нее, с силой сжимая зубы от подкатывающих к горлу рыданий. Он наклонился ближе к ней, увлекаемый слабым притягиванием, позволяя сделать все, чтобы она не захотела. Голд все еще не мог поверить, что болезнь сотворила с его жизнерадостной румяной девочкой. Он не мог признаться себе в том, что именно после его ухода, после того, как он в последний раз оставил ее в этой же постели всю в слезах, теперь он видит ее такой измученной болезнью, умирающей на глазах. Он не готов был потерять ее. Он… его мысли запнулись, когда Голд обратил внимание на то, что она с трудом произносила.       -… и как солнце при дне, а луна при ночи, я буду с тобой близко очень. Руки, что мои нити, вокруг его шеи, сквозь чешую, мою любовь до сердца дотяните, — ладони уверенно скользили по металлу ошейника, заставляя его светиться.       — Счастье оковы сломает сразу, когда дракон поверит глазу. Руки мои, снимают боль, а сердце отпускает вдоль, — по телу Голда стало растекаться странное тепло, а свечение становилось сильнее. Он беспокойно вцепился лапами в кровать, на которую опирался по обе стороны от Белль, желая вырваться из ее хватки, удивляясь тому, как она из последних сил цеплялась за ошейник, не позволяя отстраниться.       — Ты не слуга, и не раб. Я не хозяин и не владелец. Ты — дракон, я — человек. Румпельштильцхен тебе имя, а мне Белль вовек.       Яркая вспышка света заполнила комнату, ослепив их двоих. Когда Белль опустила руки, Голд понял, что его ошейник исчез.       — Как… — прохрипел он, не сдерживая слез радости и отчаяния. Как только ошейник пропал, дышать стало невыносимо легче и в то же время страшно, так как это ощущалось совершенно неправильно. Он перестал чувствовать Белль, потерял ее так же, как терял сейчас. — Когда… когда ты узнала?       Белль болезненно улыбнулась, слабо поднимая руку в желании коснуться, не имея сил дотянуться. Голд понимающе склонил морду, позволяя ей коснуться его.       — Не знаю, — сипло, прерывисто выдохнула она. — Может вчера, может с первой нашей встречи. Мне казалось, что я знала это всю жизнь.       — Но ритуал…       — Он был в одной из подаренных тобою книг, — она болезненно закашлялась и отвела на мгновение заслезившиеся глаза. — Ты… ты свободен. Я рада, что успела сделать это, — она вновь взглянула на него, и у него перехватило дыхание от той любви и нежности во взгляде, которую, не смотря на боль и болезнь, она все равно дарила ему. — Теперь ты можешь покинуть это место.       — Не говори так, — взволнованно прошептал он, с силой вцепившись в кровать. — Я не могу тебя оставить.       — Это уже не имеет значения, мой милый Румпель. Я не в силах ей сопротивляться, она зовет меня к себе.       — Нет, ты не можешь меня оставить, — зарычал он.       — Прости, что не достаточно показала тебе своей любви. Я хотела, чтобы ты верил, — устало прошептала она, опустив руку с его морды на кровать.       — Я верю! О, Белль, я был так глуп… Я люблю тебя и любил с первой встречи. Но боялся признаться себе в этом. Но мое сердце, мое сердце знало, что это ты. Мое сердц… — он запнулся, пораженный мыслью, с ужасом наблюдая за тем, как одинокая слезинка скатилась из уголка ее глаза.       — Мое сердце, — прошептал он, обыскивая ее лицо своим взглядом. — Белль, я могу спасти тебя. Я могу… Могу… Я могу сделать тебя такой, как я. Ты… Ты станешь драконом, ты сможешь летать, будешь и человеком и драконом. Ты сможешь улететь и…       — Быть с тобой? — едва слышно произнесла она.       — И большего мне не надо, только если ты этого хочешь. Я никогда, никогда не буду тебя удерживать. Ты сама решаешь свою судьбу и…       — Румпель, любовь моя, я хочу быть только с тобой, — она улыбнулась, желая вновь коснуться его, но не смогла поднять руки. — И человеком и драконом.       — Белль, — облегченно выдохнул он, словно с него сняли груз всех его прошлых лет. — Ты не будешь жалеть об этом, я клянусь, — Голд лизнул ее щеку, приподнимаясь на лапах, морщась от жалобного скрипа крыши, подпираемой крыльями, надеясь, чтобы она не обвалилась в самый неподходящий момент.       Поймав ее взгляд, он медленно поддел когтями чешую на груди, открывая взору быстро бьющееся раскаленное, огненное сердце. Глаза Белль расширились от испуга, неверующе смотря на дракона.       — Будет больно, — морщась от дискомфорта, извиняясь, произнес он. — Нам обоим. Возможно, возможно я стану человеком, но это не страшно. Все будет хорошо, я обещаю…       Дождавшись кивка и затаив дыхание, чтобы ненароком не спалить остатки дома, он вонзился когтями в собственное сердце. Волна боли и агонии разлилась по телу, скручивая кости, выжигая когти, сжимающие часть бешено бьющегося сердца. Спазм боли скрутил тело, и крылья бесполезно ударились о крышу в попытке избежать боли. Белль беззвучно плакала, видя, как он с болезненным криком вырывает часть сердца из груди. Горящее, не похожее ни на что сердце было разделено, но все так же билось в такт, с перебоем, но все ярче и сильнее.       Голд болезненно склонился, едва удержав себя от падения на Белль одной подрагивающей лапой, сжимая в другой половину своего сердца. Он едва видел сквозь пелену, застлавшую его глаза, но даже это видение было прекрасным. Каждый дракон знал эту легенду, но лишь немногие были способны разделить свое сердце с другим человеком.       — Румпель… — всхлипнула она, видя его мучения.       — Не стоит, — выдавил он сквозь плотно сжатые зубы, ненавидя себя за ее доверчивый наивный взгляд — Белль, я люблю тебя и… и прости.       На мгновение она нахмурилась, а затем режущая боль пронзила ее грудь. Она кричала от боли, не имея сил отстраниться от его разрывающего плоть когтя, захлебываясь слезами, умоляя остановиться.       Он плакал вместе с ней, ненавидя себя за это и моля своих богов, чтобы она пережила эту пытку. Значительно углубившись в ее плоть, он пробормотал слова любви и втиснул часть своего сердца в рану, туда, где ее собственное сердце делало последние удары.       Появилось свечение, и они оба закричали от боли. Его сердце медленно обволакивало ее, наделяя силой и жаром. У него плыло перед глазами, когда Голд отдал свою часть, он тут же почувствовал эту пустоту и слабость. Его лапа подкосилась, и он едва успел отклониться в бок, чтобы не упасть на нее сверху. Голд с трудом открыл глаз, видя, как она извивается, пытаясь избавиться от жгучей боли.       — Пожалуйста… не сопротивляйся…       Белль прерывисто вдохнула и замерла. Ее дыхание остановилось, как и биение сердца. Нет. Этого не могло произойти, она должна была принять сердце, ее тело должно было справиться с этим. Она сильная, она сможет… отчаяние и страх пронзили его разум, но бессилие и боль погрузили во мрак.

***

      Мягкое прикосновение вернуло его из мира снов и кошмаров. Нахмурившись, он подернул бровью и услышал тихий смех. Тут же воспоминания нахлынули на него и его глаза испуганно распахнулись, чтобы увидеть перед собой улыбающуюся, счастливую, а главное здоровую Белль.       — Вау, — улыбнулась она, коснувшись его щеки. — А я все думала, какого цвета у тебя будут глаза.       — О... о чем ты? — непонимающе спросил он, даже не пытаясь скрыть глупую улыбку счастья на своем лице. Белль прикусила губу и указала глазами на его тело, прошептав: «Драконьи».       Румпель последовал за ее взглядом и смущающе пискнул, натягивая на себя одеяло. Он был обнажен, а кожа переливалась золотом в лучах солнца, как и его хвост и крылья!       — Никогда такого не было, — пробормотал он, оправившись, удивленно изучая собственное крыло.       — Мне нравится, — произнесла Белль, придвинувшись к нему ближе. — Как ты себя чувствуешь?       Румпель облегченно засмеялся.       — Это я должен тебя спрашивать, — мягко произнес он, осторожно касаясь рукой разреза на окровавленной сорочке, облегченно вздыхая, не найдя на коже следов шрама.       — Слишком горячо, — смущенно произнесла она. — Даже жарко.       — Ты привыкнешь к этому, — он ласково коснулся ее щеки. — Теперь ты, как и я.       — Сомневаюсь, — с улыбкой произнесла она, мягко коснувшись его губ в поцелуе.       — О чем ты? — Румпель настороженно взглянул на нее, обыскивая ее тело взглядом в поиске доказательств.       — В чем твоя особенность?       — Ах, — он понимающе усмехнулся. — Я делаю из соломы золото. Неужели ты уже знаешь свою? — она радостно кивнула. — Как долго я спал? — смущенно пробормотал мужчина, и подозрительно взглянув на нее, подтянул ближе одеяло.       — Не долго. Недостаточно долго, — она рассмеялась, услышав звук возмущения. — Ты прав, я уже знаю. Это… это что-то, что словно было со мной все эти годы. Я… я могу показать.       — Я бы посоветовал тебе не тратить сил, но если ты хочешь, я с радостью посмотрю на это, — он улыбнулся, удивленно ответив на ее поцелуй. Блаженно закрывая глаза, пробуя ее мягкие губы на вкус, расслабляясь под ласковыми прикосновениями рук. Не успел он насладиться, как Белль разорвала поцелуй, поднимаясь и садясь у его ног.       — Ты мне доверяешь?       — Всем сердцем, — ответил он, тут же напрягшись, когда она коснулась искалеченной лодыжки. Он вскрикнул от неожиданной маленькой вспышки боли и ошарашенно уставился на свою ногу.       — Прости! Это больно? Я не думала, что оно…        — Ты… ты излечила меня? — он осторожно словно ожидая больше боли задвигал лодыжкой, но ни боли, ни следов шрамов не осталось. — О… О!       — В чем дело? — Белль испуганно осматривала ногу в поиске чего-то. Тут же пискнув, когда его хвост неожиданно толкнул ее к нему в объятия.       — О, ты прекрасна. Эти чешуйки и глаза… — его руки нагло забрались к ней под сорочку, обнимая за спину и прижимая ближе к себе. Не способный сопротивляться собственным инстинктам, он заурчал, потираясь подбородком о ее макушку, игнорируя смех и попытки выбраться.       — О чем ты говоришь? — она смирилась со своей участью, неожиданно для себя отмечая то, что ей приятно получать именно такое внимание от него. Ох уж эти инстинкты.       — Твои глаза сияют небесной синевой, а кожа переливается от серебряного до голубого. Белль, ты прекрасна, — завороженно прошептал он, медленно подталкивая сорочку к верху.       Приподнявшись, Белль одарила его многозначительным взглядом.       — С этой ночи, ты моя жена. Мое сердце принадлежит тебе навечно, — он наклонился, чтобы поцеловать, но на полпути замер. — Да? — еще не скоро он сможет поверить в собственное счастье.       — Да, да, да, да, — с улыбкой произнесла Белль, покрывая его лицо поцелуями.       — Постой, — вспомнив кое-что, он отстранился. — Я хотел тебе сказать кое-что, хочу, чтобы ты знала. Я тот, кто убил Кору.       — Я знаю. Догадалась.       — И… — он неуверенно взглянул на нее, словно ожидал приговора. Он предал свой род, и она знала об этом.       — И это не имеет значения, в моих глазах ты тот, кто спас всех остальных. Ты тот, кого я люблю, кто стал моим мужем и будешь отцом моих детей.       — Детей? Т-ты хочешь от меня детей? — заикаясь, взволновано спросил он, цепляясь за нее в собственных объятиях, как за спасительную соломинку.       — Конечно, глупый. Я люблю тебя и хочу от тебя много детей, — с улыбкой произнесла она, наклоняясь и нежно целуя в приоткрытые от удивления губы. Освобождая от сомнений и страхов. Поддаваясь его ласковым рукам и позволяя стянуть с себя сорочку. Их поцелуи становились жарче и отчаяннее, хвост беспокойно двигался, а когтистая рука медленно скользила по пояснице ниже.       — Белль! О, Мерлин милостивый, — воскликнул Гастон, запнувшись у входа.       — Какого черта, — зарычал Румпель, тут же укрывая Белль от глаз мужчины своими крыльями, прижимая ближе к своему телу.       — Румпельштильцхен! Ты это он! Ты дракон, — удивленно произнес мужчина, уставившись на хохочущую Белль, пытавшуюся скрыть лицо от него в изгибе шеи Румпеля.       — Да, да, — проворчал тот. — А теперь оставь нас.       — Что с Белль? — собравшись с мыслями, произнес он.       — Жива, здорова, хохочет, — Румпель покосился на ее макушку, услышав еще один всплеск хихиканья. — И мне жена.       — О… О! — Гастон неловко переступил с ноги на ноги, тут же покраснев. — Простите, я не хотел мешать, просто беспокоился.       — Теперь ты знаешь, — теряя терпение, проворчал Румпель, кивая головой на выход. — Иди к своей волчице, я уверен, она ждет тебя.       — Волчице? — Гастон нахмурился.       — О, глупый мужчина, — неприлично застонал он, почувствовав непослушные руки Белль на своей талии. — Спроси, что я имел в виду у Руби, думаю ей есть, что тебе рассказать, — он мстительно улыбнулся.       — Хорошо… — он отстранился и уже на пороге, его застигли последние слова дракона.       — Не беспокой нас несколько дней.       Гастон выскочил из дома с красными ушами, успев лишь услышать возмущенный крик Белль, и ее хихиканье.       — О, ты злой-презлой человек, — произнесла она, когда Румпель раскрыл свои крылья.       — Я джентльмен, который сдерживает обещания, — зарычал он, покрывая поцелуями ее шею.       — Что насчет Руби? — выдохнула она, млея от его ласки.       — О, все потом, — проворчал он, прикусив ее у основания шеи. — Я немного занят…

КОНЕЦ