I
26 декабря 2017 г., 17:17
– Смотри, куда идешь! – прохожий пошатывается, едва не теряя равновесие, а Антон на лету выкрикивает смешанные с матом извинения, поправляя длинный шарф и взбираясь по высоким ступенькам института.
У Антона сегодня весь день глаза на мокром месте, он громко шмыгает своим упрямым носом и прячет взгляд ото всех, скрывая под припухшими веками красные разводы полопавшихся сосудов и вмиг обесцвечивающуюся радужку. Насморк просто сводит его с ума, тело совершенно не слушается, и он бы, как желе, растекся в кресле дома у телевизора, но нельзя.
Просто это не мой день, говорит себе Антон.
Между пальцев догорает горькая сигарета, он делает последнюю глубокую затяжку, отбрасывает окурок в сторону и толкает вперед стеклянную дверь, тут же встречая недовольный взгляд вахтерши.
– Здрасте, – та в ответ поправляет очки и громко цокает языком, замечая в его руках потрепанный жизнью пропуск, найденный на дне рюкзака среди крошек. Мегера.
Антон, еще не дойдя до раздевалки, стягивает огромную куртку и принимается за пуговицы рубашки. Быстро находит свой шкафчик, на автомате кидает вещи на лавку, вытягивает из портфеля мятые спортивные штаны и чистую футболку. Взгляд сам собой прирастает к настенным часам, а потом к зеркалу на дверце шкафчика. Он разглядывает свое отражение, мутное и едва различимое. Круги под глазами составят серьезную конкуренцию Марианской впадине.
– Просто блядь, просто блядь, – шепчет он, прыгая на одной ноге.
В соседней комнате музыка набирает обороты с увеличивающейся прогрессией. Раз. Два. Три. Каждая минута опоздания подчеркивает приговор жирными чернилами. Он знает, что там за дверью тот, кого он так хочет увидеть и от кого так хочется сбежать. Арсений Сергеевич. Антон закусывает губу и встряхивает плечами, пытаясь расслабиться и успокоиться, одергивает подол завернувшейся футболки и проходится быстрым, влажным взглядом по разбросанным вещам. Ничего не забыл.
Разогрев в студии идет полным ходом, Антон пытается проскользнуть незаметно, но с его ростом такое едва ли возможно. Сердце ударяется об пол – преподаватель стоит спиной, железным тоном отдавая команды.
– Позов, ногу выше, не выспался, что ли? – Тот дергается, но делает, как было велено. Антон становится в самом последнем ряду, максимально далеко. Господи, ну не мог тот не заметить его опоздания. – Выше я сказал, русский язык не забыл еще?
Глубокий тембр отражается от стен, оседая на плечах, и Антона передергивает. Блядь. Сейчас ему точно влетит, но сил делать что-то совершенно нет. Он изо всех сил тянет носок и следит за руками, чтобы те не волочились как две плети, но выходит из ряда вон плохо.
– Не могу я выше, – жалуется Позов, на его виске выступает толстая вена, которую Антон видит со своего места, да и весь он покраснел, словно рак. Не завидует ему Антон, хотя на его месте быть ничуть не лучше.
– Потому что худеть надо, – срывается Арсений Сергеевич. Он складывает руки на груди, ледяным взглядом окатывая стоящего перед ним Позова. Димке давно говорили, что пора бы взять себя в руки и скинуть несколько килограммов, но после таких тренировок есть хочется как не в себя, Антон его прекрасно понимает. Позов тяжело вздыхает, изо всех сил стараясь реабилитироваться, но это заведомо провальный вариант.
– Шастун! – Антон дергается и поднимает глаза на преподавателя. А вот и он. Арсений Сергеевич смотрит прямо на него. Прямо в самую душу. На его лице застывает, кажется, вся безнадега этого мира. – Почему ты стоишь со всеми?
Холодный голос пригвождает его к месту. Антон не может скрыть удивления. В смысле он стоит со всеми? Он всю жизнь тут стоит, правда, на второй линии, а не на последней, но он же опоздал, зачем лезть на рожон?
– Простите, я опоздал, – начинает оправдываться он, отчего выражение лица Арсения Сергеевича становится просто нечитаемым.
– На разминку живо, и чтобы я не видел тех кривляний, что ты изображал до этого.
Антон не понимает, почему его глупое сердце решило влюбиться именно в этого преподавателя, у них же на потоке было полно замечательных добрых девушек, готовых всегда войти в положение студента, сделать поблажку, да хоть что-то. Арсений Сергеевич таких слов не знает. Антону порой кажется, что тот просто пропитан льдом, а под ребрами у него самый прочный ледник, разбить который никто не в силах.
Это просто не мой день, говорит себе Антон, шмыгая носом и отходя в сторону. Просто скоро он закончится и все наладится.
– Это что? – спустя несколько минут Арсений Сергеевич отходит от чудаковатого парня в самом дальнем углу, имя которого Антон забыл, а возможно, и вообще никогда не знал, и становится ровно напротив него.
– В смысле что? – переспрашивает тот.
– Ты тупой совсем? Это что за бревно передо мной?
Антон уже знает, что последует после этой фразы, выучил наизусть, не раз на эти грабли наступали, знаем. Он никогда не был в любимчиках у преподавателя, ну что ж поделать. Обидно, досадно пиздец как, по законам любовных романов все вполне логично. Арсений Сергеевич совершенно не умеет себя держать в руках, когда дело касается любимой работы. В голубых глазах разгорается нешуточный ураган, и он обрушивает его прямо на Антона.
Ребята вокруг продолжают выполнять выученные наизусть движения, бросая жалостливые взгляды, а Антон застывает как истукан и просто не может двигаться, потому что его злость гипнотизирует как ничто другое.
– Ты слышишь меня вообще? – Арсений Сергеевич щелкает пальцами у него перед носом.
– Ну, конечно, – говорит Антон. По телу пробегают мурашки, потому что дурацкая болезнь никак не хочет оставить его хоть на минуточку. Арсений Сергеевич готов его убить, Антон видит это, но ничего поделать не может, потому что он устал. Так унизительно он себя давно не чувствовал, хотя подождите – на прошлом занятии его поставили в самый центр зала и заставили выполнять совершенно идиотские комбинации и делать их в довольно странно-позорных позах, вспоминать которые Антону не хочется совершенно, когда вся группа выполняла адажио. Холодные пальцы Арсения Сергеевича касаются шеи, и Антон молится, лишь бы тот не заметил, как его трясет. Мурашки ползут по спине, и Антон инстинктивно выпрямляется, смотря в бесконечность зеркала напротив, лишь бы не встречаться взглядом с ним. Чужая рука касается спины, инеем покрывая позвоночник. Он слышит, как Арсений Сергеевич ворчит, отправляя в его адрес не самые хорошие пожелания.
Антону все равно, он уже не здесь.
Эта болезнь давно разрослась в его теле, пустила корни по линиям вен, добравшись до самого сердца. Безжалостно утонула в нервных окончаниях, оплела легкие тугими путами, каждый раз сжимая их, как только Арсений Сергеевич смотрел в его сторону.
Антон знает, что пропал.
– Шастун, не спи, – его голос режет без ножа, Антон отводит руку в сторону, как его и просят, и старательно тянет носок. Арсений Сергеевич на все его попытки делает недовольное лицо.
Антон знает, что тот часто улыбается, не потому что видел, нет. Такого зрелища он еще не был удостоен.
Просто в уголках глаз преподавателя – центр солнечной системы. Там, прочно обосновавшись, лучики морщин сплели свою замысловатую паутину. Антон соврет, если скажет, что не завидует тому человеку, который заставил их появиться. Он был не прочь посмотреть, как холодные голубые глаза растают.
У его создателя было время продумать детали – густые темно-каштановые волосы, уложенные у самой челки набок, россыпь родинок на левой щеке – безупречный Орион, яркие голубые глаза и нос с милой ямочкой на самом кончике.
Антон шмыгает носом и совершенно выпадает из реальности, когда Арсений Сергеевич обнимает его за талию, попутно отдавая команды группе.
– Отвратительно, Шастун, – говорит он спокойно. – И научись уже снимать свои браслеты перед тренировкой.
Антон злится, продолжая выполнять указания, Арсений Сергеевич уходит, так и не посмотрев на него ни разу после этого. В его голове бежит строчка, состоящая из мата и причитаний.
«Как это заебало», – ворчит он.
***
В квартире одиноко, и он совсем не удивится, если в холодильнике окажется повешенная мышь. Кот ластится к ногам, хвостом виляет вокруг ног, требуя еды. Антон кидает ему в миску остывшую котлету и еще несколько минут глупо пялится, как тот пожирает свою «добычу». – Кот, – говорит он животному, тот откликается на свое самое оригинальное в мире имя и гипнотизирует взглядом. – Жри давай, не отвлекайся. Темнеет рано, и его маленькая студия стремительно погружается в темноту. Антон решает, что свет включать он не будет. Во-первых, в темноте вполне комфортно. Во-вторых, глаза начинают невозможно слезиться от света. А в-третьих, просто не хочет. Он нажимает на кнопку чайника, с дивана наблюдая, как его начинает трясти от разогрева, и заваривает терафлю. По телевизору показывают какую-то ерунду, Антон глупо перещелкивает каналы, даже не вслушиваясь в диалоги – картинки вполне достаточно, – оставляет канал с какой-то музыкой и тянется к портфелю. В детстве бабушка ему всегда говорила: «Антон, носи в кармане веточку мяты – приноси сам себе удачу. Собирай гербарий и пей чай. Носи в кармане четырехлистный клевер – приноси удачу другим. Говори, что ты рад встрече. Пей кофе с кем-нибудь, цитируй Маяковского и не забывай улыбаться». У Антона в кармане только сигареты, а в голове ни строчки из поэзии, потому что вот такой он провинциал. Он несколько секунд вертит пачку в руках, поднимается, оставляя следы босых ног на полу, и взбирается на подоконник единственного окна, открывая форточку. Комната наполняется свежим сентябрьским воздухом, залезающим своими пальцами под домашнюю футболку с дырками. Одинокий фонарь слабо освещает двор. Мысли сами собой возвращаются в танцевальную студию, и день кажется ему разбитым и поделенным надвое. В час ночи, когда Антон залипает в ноутбук, звонит Макар. Он совершенно пьян, а музыка долбит в динамики так, что Антон убирает трубку от уха. – Антон, как настроение? – Да средне, – Антон бездумно пролистывает ленту вконтакте. – Что хотел? – Угадай, где я! – орет Макар в трубку, его глухой пьяный смех заглушает даже заезженную песню. – Да я не глухой, блядь, – отвечает Антон. – Что гадать-то. – Не хочешь приехать? – не отстает друг. Антон слышит на фоне хор голосов, подпевающих песне, слышит, как какая-то девушка просит Макара купить ей выпить, пока Антон молчит в раздумьях, решая, слышит, как одна песня сменяет другую. На самом деле все очевидно, а паузу он держит ради приличия. У Антона нет настроения, он откровенно устал. Вымотан. – Ты же знаешь, я сегодня после тренировки никакой, – говорит он. – Тут твой Димка неплохо так зажигает, – парирует Макар. – Не натанцевался еще, такие пируэты вытворяет, ух! Антон представляет Позова. Маленький, с негустой щетиной и очках. Этот человек умел удивлять, конечно. За ним закрепился миф недотроги и ботаника, а на самом деле дух пьянок и гулянок никак не хотел того отпускать. – Серьезно? У него остались еще силы? – Антон, – Макар явно уходит в место потише, его голос становится спокойней. – У тебя там все нормально, а то мне кажется, ты тонешь в учебе? Антон смотрит на тлеющий окурок, зажатый между пальцами. Все ли у него хорошо? Он не знает. Наверное? Сигарета летит вниз с седьмого этажа, руки сами тянутся к следующей. Он зажимает ее между губами, пальцами одной руки щелкая зажигалкой и бурча что-то нечленораздельное в надежде, что друг поймет. – Вот когда ты мне так отвечаешь, я не знаю, что думать, чувак, – Макар смеется, но голос все равно серьезен. – Шаст, что сказал? Я вообще ничего не понял. Антон делает глубокую затяжку и говорит: – Да все как обычно. На западном фронте без перемен, ты же знаешь. Антон слабо улыбается. – Учишься в престижном институте и вообще ничего интересного? – Отъебись, Макар, – тянет Антон. – Не напивайся там слишком, а то мне лень твое тело забирать. Друг в ответ только смеется и говорит, что ничего обещать не может. Они знакомы еще со школы. Макар знает себе цену. Вечно небрежно улыбается уголками губ каждому, кто задерживается на нем взглядом больше трех секунд – девчонки сходят с ума. Антон, стоящий рядом, в такие минуты просто перестает для них существовать, впрочем, они ему неинтересны, просто чувство гордости слегка задевает. – Матершинник хренов, уверен, что не придешь? – не сдается тот. – Может, хоть на секундочку заглянешь? – Я поеду в клуб, чтобы на секундочку заглянуть? – смеется Антон. – С ума сошел? – Нет, конечно, – соглашается друг. – Но я бы тогда уже нашел способ тебя задержать подольше. Антон улыбается и стряхивает пепел. По коже ползут мурашки, а рука уже откровенно затекла от скрюченного положения. – Без тебя скучно, чувак. – Со мной сегодня еще скучнее, – Антон отпускает сигарету, и та превращается в черную точку, утопая в мокрой жиже на асфальте. – Развлекайся без меня.***
На следующий день в институте необычно оживленно. Антон опаздывает всего на минуту, но это не считается. Он окидывает взглядом одногруппников, тут же отмечая застывшего в самом углу Позова. Вид у того довольно говорящий. Он жмурится от солнечного света, а Антона от этого зрелища откровенно тянет смеяться, уж больно все очевидно. Друг Позова, Сережа Матвиенко, толкает того в плечо и громко рассказывает очередную байку, Позов только качает головой, тут же зажимая виски, словно это поможет. – Тише, тише, молю, – читает Антон по губам. Арсений Сергеевич явно не в духе. На дне радужки его глаз черти танцуют ритуальные танцы. – Выше руки, твою мать! Что это за плети, выше поднимай! – кричит он, и Антон, мечтая не нервничать еще больше, представляет, как мозг Позова разрывается на миллиарды мелких кусочков. Его голос режет не хуже скальпеля. – Шастун, носок тяни! – Шастун, что завис! – Шастун, в такой позе только «Свободная касса!» кричать! Он произносит его имя своим глубоким, вибрирующим голосом, говорит его громко-громко, буквально скандируя, не поднимая головы от теплого лакированного дерева, но каким-то образом замечая в движениях Антона шероховатые неточности. Антон старается, честно, старается как никогда, но, видимо, все его попытки остаются незамеченными. Пот стекает по его лицу ручьями, футболку уже можно отжимать, но по всем этим крикам понятно, что этого недостаточно. Антона это бесит, злость закипает в нем с пугающей прогрессией, и будь он персонажем какого-нибудь дурацкого мультфильма, которые не разрешала в детстве ему смотреть мать, у него из ушей уже давно бы повалил пар. – Шастун, выйди вперед, – кричит Арсений Сергеевич, и Антон делает несколько неуверенных шагов с первой линии, разворачиваясь лицом ко всей группе. – Покажи, как ты делаешь. Каждое слово просто припечатывает к месту. Антон плавно ведет руками, постепенно поднимая их выше, и не сводит с них взгляда. Тянет носок, повторяя вызубренное наизусть движение. Все как учили. Почему-то именно в это мгновение ему кажется, что музыка окутывает его в теплый кокон, мягко обволакивая ушную раковину, и все движения выходят особенно хорошо и прекрасно. Антон чувствует, как Арсений Сергеевич внимательно следит за ним, а двадцать пар глаз сканируют каждый взмах. – Вот так, – небрежно указывает в его сторону Арсений Сергеевич, – делать ни в коем случае нельзя. Ебать. Это становится последней каплей. Антон останавливается. – А как надо? – срывается он, готовый уже чуть ли не ногой топнуть от досады. Группа на секунду сбивается в движениях, отвлекаясь на происходящее. Арсений Сергеевич смеряет его недоверчивым взглядом, и на его губах расцветает оскал. Ох не ту улыбку хотел видеть Антон на его лице. Все его тщательно прорисованные жилки трепещут под кожей. – Может, вы сами не знаете, что хотите? – продолжает он гнуть свое. Откуда взялось это мнимое чувство храбрости, Антон не знает и надеется, что оно не скоро пропадет. Арсений Сергеевич заинтересованно окидывает его с головы до пят, словно никогда до этого не видел, и хмыкает. От этой мимолетной реакции становится мягко говоря не по себе. Он как охотник, загнавший добычу в тупик, а охотник тут явно не Антон. – Шастун, ты что-то сказал? Оскал, крошащий его лицо на две неровные части, никуда не пропадает. Антон продолжает пялиться, и отступать смысла уже никакого нет. – Да, – вздергивает он подбородок, разводя руки. – Вы требуете непонятно чего. Движения ребят, выстроенных в ряд позади Арсения Сергеевича, замедляются. Происходящее увлекает, Антон бы и сам завис на несколько минут, будь по другую сторону. Но с ним вечно все не так. Он видит, как Позов, стоя в третьей линии, закатывает глаза и качает головой, воспользовавшись моментом, пока преподаватель отвлекся. – Позов, лицо не строй, – железным набатом раздаются слова Арсения Сергеевича, ударяются о пол и зеркальные стены. Позов бросает дикий взгляд в соседнее зеркало и тут же вытягивается по струнке, вырисовывая невидимую точку где-то за ухом Антона. Взгляд Арсения Сергеевича снова прирастает к Антону, а у того ощущение, что его висков касаются шершавым пальцем, ведут по скуле к подбородку, по вытянутой шее, которую тут же хочется втянуть. По рукам, висящим вдоль тела, и ребрам, обтянутым длинной белой форменной майкой. – В ряд встань. Приговор оседает где-то в легких и сердце ускоряет свой бег. Антон на это только глупо кивает. Отлично. Супер. Великолепно. Он представляет, как мысленно выходит в окно. Легче, надо сказать, не становится. Он встает в свой ряд, продолжая выполнять комбинацию, и ждет, что поток придирок обрушится на него с новой силой, но Арсений Сергеевич про него словно забывает. Подходит ко всем, подсказывая, как лучше встать и куда опустить взгляд при конкретном па. Антона он обходит стороной, не задерживается на нем взглядом ни на секунду, словно с этого момента он перестает существовать. Такое поведение злит еще больше. Антон ревностно следит, как рука Арсения Сергеевича обвивает талию Оксаны, невысокой такой девчонки – самой обыкновенной, утешает себя Антон, – и говорит ей что-то на ухо, спокойно так, без криков и лишней нервотрепки. Направляет ее руку так, чтобы ребро четко шло по указанной траектории, и говорит: – Отлично, вот так. От этих слов Антон бесится еще больше. Когда Арсений Сергеевич проходит мимо, Антон, скосив на него глаза, спрашивает: – Правильно? Преподаватель проходит мимо. Ему кажется, что все его часы в студии лишены всякого смысла. А действительно, что он тут забыл, раз ни черта из него дельного не выйдет. А из слов Арсения Сергеевича выходит именно так. Он словно овсянка, которую подали на стол какому-нибудь графу не во время завтрака, а, скажем, в обед. – Не кипятись так, Тох, – Позов хлопает его по плечу и стягивает мокрую майку. – Подумаешь, прицепился он к тебе. Да он так к каждому цепляется, это его работа. – Ага, конечно, – Матвиенко стягивает тренировочные штаны, – Поз, сам веришь, что ли? Да он почти все репетиции к Шасту как ненормальный пристает. Антон цокает языком и молчит. – Да ко мне он тоже цепляется, но… – Да ты со стороны не видишь, – не унимается Матвиенко. – Он к тебе так, слабенько. Как к ребеночку глупенькому. Антону становится легче, потому что это оправдывает его поведение на занятии. И вроде бы он оскорбил Арсения Сергеевича – усомнился в его профессионализме. Хотел бы Антон сказать, что ему совершенно все равно, но это совсем не так, черт. – Да я не знаю, я вчера наоборот думал, что он расслабился, отдохнул и сегодня придет веселый, мучить так не будет. – В смысле отдохнул? – спрашивает Антон. Вопрос сам срывается с губ, но ему банально интересно, с чего это Позов так решил. – Так мы же вчера с Макаром в клуб ходили, встретили Арсения Сергеевича там. Макар разве тебе не звонил? Антон уверен, что ему это слышится. – Звонил, – задумчиво говорит он. – А Арсений Сергеевич там как оказался? Позов пожимает плечами, тут же продолжая комкать несчастную майку. – В смысле, отдохнуть пришел человек, потанцевать. У Антона начинают краснеть кончики ушей, но он просто не может не спросить: – И как? – Что как? – Танцует он, – говорит Антон. Пальцы по привычке теребят широкие кольца. Информация кажется до невозможности важной. – Ну как, – озадаченно говорит Позов. – Как обкуренный. Антон удивляется: – Он обкуренный танцевал? Позов качает головой: – Да не, просто все то время, что я его там видел, он танцевал с закрытыми глазами, ни на кого внимания не обращая. Странно выглядело. Антон прячет улыбку. Реально как обкуренный. Образ, появляющийся в голове, кажется до невозможности притягательным – Арсений Сергеевич, закрыв глаза, отстукивает подошвами своих тяжелых ботинок какой-то только ему знакомый ритм, покачивая в такт головой. На его плечах светомузыка танцует сальсу, а клуб до отказа заполнен светом. Антону кажется, что в тот момент Арсений Сергеевич – бесконечный поток энергии. – Забавно, – смеется Матвиенко. – Тебя заметил? – Да непонятно, вроде с закрытыми глазами танцевал, но я не удивлюсь, если бы сегодня что-нибудь да сказал. Я, кстати, этого все ждал. Остальные ребята смеются. Антон жалеет, что не пошел. Уже стоя на улице и попрощавшись с ребятами, он скуривает три сигареты подряд. Во рту – пепельница. Антон не знает, почему стоит, просто именно в это мгновение хочется побыть одному, а даже Кот в квартире такой роскоши ему не позволит. Антон по привычке любит с ним разговаривать. Дым вырывается из легких, и с каждым выдохом становится легче. Он злится на себя – на свою лень и неудачу, верными спутницами, идущими за ним, ступая след в след. Злится на то, что нет у него никакого призвания в жизни и ничего из него толкового не выйдет. Говорил же отец идти учиться на менеджера, те всегда себе работу найдут. Вот сестра все правильно сделала, прислушалась к советам родителей – поступила в нормальный институт. Где же у него в голове бракованная извилина? – Мда, – выдыхает Антон. Последняя сигарета размокает в луже под ногами. Антон смотрит на нее как на свой лично затонувший титаник и непроизвольно бросает взгляд на Академию. Темный силуэт застыл у самого входа. Холодный воздух с трудом заталкивается в легкие. Антон прекрасно знает, кто это. Он так расслаблен, как тальник под порывом ветра, за плечом – черный рюкзак, и все в нем кричит, что внутри синие искры разрываются фейерверками. Но Арсений Сергеевич проходит мимо, совершенно его не замечая. Антон хмыкает. Он глупо смотрит вслед, как тот достает из кармана куртки брелок от автомобиля и нажимает кнопку сигнализации, как кидает рюкзак на заднее сиденье машины, бережно захлопнув дверь, и как сам садится за руль. Антон не отрывает взгляда, он прекрасно знает, что Арсений Сергеевич его видит. Антон не знает, сколько ему лет. Эта мысль со скоростью кометы проносится в сознании. Влюбился и не знает, сколько лет своей одержимости? Двадцать пять? Тридцать? А может, уже чуть-чуть за тридцать пять? Да это совсем не важно, просто есть этот вечер, полный обиды и глупого игнора, понять который Антон никак не может. Антон стоит чуть вдалеке, видит, как Арсений Сергеевич заводит двигатель и крутит кнопку магнитолы, ища нужную волну. В голове только – что он прячет под всеми этими толстыми слоями одежды? Трещины, неловко замазанные толстыми мазками известки шпателем, стоя в пол-оборота перед зеркалом дома? Эти трещины есть у всех, думает Антон, их просто не может не быть. Он такой же человек, как и все. Антон видит, как Арсений Сергеевич отклоняет голову и закрывает глаза. Под ними – тонны усталости, и так хочется провести по ним кончиками пальцев, хотя бы разок. Руки сами тянутся к одинокой пачке в кармане. Антон вертит ее в руках, прекрасно зная, что внутри пусто, но смотреть вперед больше нет сил. Арсений Сергеевич, должно быть, читает его мысли, а возможно, у Антона совсем едет крыша – тот смотрит прямо на него и одновременно сквозь. Сквозь уставшее тело, с точно такими же трещинами под самыми ребрами, сквозь осунувшиеся щеки и усталый взгляд. Машина издает слабый рык, и шины тонут в грязи, создавая под собой крушения маленьких дамб. Тусклые фары освещают стоящего Антона и тут же переводят свой взгляд на соседнюю улицу.***
Дни тренировок летят как в тумане, Антон взбешен до самых кончиков пальцев. Он смотрит на Арсения Сергеевича, лениво вышагивающего между учениками, как тот поправляет движения каждого. – Руку подними. – Колено в сторону отведи. – Подбородок выше, плечи назад. – Спину ровнее. Ни одно из них не обращено к нему. Антон пропускает его голос через себя, краем глаза наблюдая за перемещениями Арсения Сергеевича. Если честно, то он готов снова терпеть те придирки, лишь бы его заметили. Антон не старается, откровенно сбивается с ритма, делая это нарочно, но реакции никакой не следует. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, Антон останавливается; музыка ритмом шагает по студии. В данную минуту его движения ничего не стоят, они потеряли свою ценность, когда Антон не сдержался и высказал давно крутившиеся в голове слова, но, как видимо, бывшие абсолютно несправедливыми и причинившими еще больший вред. Он растягивает губы в усталой улыбке человека, успевшего повидать в этой жизни все, и прячет руки в карманы спортивных штанов с вытянувшимися коленками. Арсений Сергеевич, стоявший до этого боком к нему, поворачивается и смотрит ему прямо в глаза. А Антон отчетливо слышит, как тот, не размыкая губ, своим хриплым, переворачивающим все внутри голосом произносит: «Ты такой идиот». Позов сбоку только качает головой и задевает его руками, потому что комбинация не рассчитана на остановившихся в самом ее центре людей. – Шастун, прекрати, – шипит Оксана, оборачиваясь на него с первой линии. Конечно, она стоит впереди. Любимица преподавателя. – Шастун. Антон смотрит в синие глаза, ждет реакции. Ждет, что его заставят хоть что-то делать. – Ты можешь идти. В голове Антона Сацума и Катла начинают свое извержение. – В смысле? Вопрос повисает в тишине и в ней же утопает, Арсений Сергеевич его не замечает. Сука. Антон прекрасно понимает, чего тот добивается – жалостливого, слезливого извинения. Хочет, чтобы Антон бросился к нему в ноги, умоляя снова мучить его бедное тело невозможными заданиями и словами, отдающими горечью в горле. Антон начинает злиться на себя уже хотя бы за то, что почти готов это сделать, гордость только вот немного мешает, но понаблюдай он за безразличием преподавателя еще немного, и та сама отойдет в сторону. Но пока он слишком горд. Антон выходит за дверь, из раздевалки берет куртку и, бросив взгляд на часы, спешит к выходу. Курить, срочно. Взгляд блуждает по темному двору, одинокий фонарь бросает свой взгляд в сторону, освещая мусорку и часть потрескавшегося асфальта. Антон возвращается в студию спустя полчаса, когда вся злость окончательно сходит на нет и остается только катастрофическая усталость. В раздевалке горит свет, а студия погрузилась в сумрак. Замечательно. Он находит на телефоне нужную мелодию и оставляет его в углу студии. Тишина оживает, наполняется волнующими нотами, плачущими скрипками, печальными флейтами. Он думает, что зря сегодня не взял танцевальные туфли. Знал бы, что так все обернется, тренировался бы сразу в них, не щадя ног и нервов. Антон облокачивается на балетный станок, взгляд прирастает к одинокой фигуре в зеркале. Он поднимает руку, выполняя аронди, и фигура повторяет за ним. Антон внимательно вглядывается в свою кисть в отражении, от злости ходят желваки – черт, недостаточно плавно. Батман тандю получается сносно, Антон возится с ним бесконечно долго, пока не доводит до совершенства: руки плетьми не висят вдоль тела, а нога довольно грациозно выводит нужный элемент. У фигуры в отражении – покрасневшее лицо и усталые глаза. Антон продолжает. Голова совершенно пустеет, когда «Зима» Вивальди окружает его со всех сторон. Любимая. Грозная. Печальная. Музыка режет самое сердце резкими переливами. Антона уносит, он тонет в ней. Видит, как стоит посреди комнаты, увязший в глубокой жиже болота, плавно ведет руками, словно это поможет выбраться из нее. Ощущение, что он уходит только ниже. Антон закрывает глаза, сопротивляться нет сил. Адажио. Раз, и нога поднимается ввысь, Антон тянет носок. Он чувствует себя, и этого сейчас вполне достаточно. Скрипки царапают душу, раз – бризе, два – тан леве. Если бы он мог, он бы закутался в этот момент, как в шарф. Обернул бы его вокруг своей шеи и забыл все, что происходит вокруг. Носил бы, никогда не снимая, потому что музыка волнует так, что все остальное кажется бессмысленным и таким далеким. – Еще, – шепчет он, повторяя заученные наизусть движения. Зубы скрипят от напряжения, по лбу ручьями течет пот, отвлекая, но смахнуть рукой нельзя, пока не закончится мелодия. Антону кажется, что он даже забывает, как дышать, болото тянет вниз. Оно разрастается по всей студии, касается его ног в прыжках, бежит, наступая на пятки. Прыжки не спасают, Антон делает их с каждым разом все выше. Ноги тянет, но эта боль приятна как никогда. Мелодия обрывается совершенно неожиданно. Телефон начинает елозить по паркету, издавая душераздирающую реакцию. Антону кажется, что он еще не вышел из того состояния, что все ему мерещится. Он как самый настоящий идиот еще с минуту гипнотизирует телефон, пока не подходит и не поднимает его. – Да, – говорит он. – Слушай, Тох, ты где? – веселый голос Макара окончательно губит атмосферу. Антон оглядывает студию и пожимает плечами. – На тренировке, а что? – Вот это у тебя тренировки, время видел? – смеется Макар. На заднем плане Антон слышит, как щелкает сигнализация машины. Так, уезжает куда-то. – Я тут в клуб собираюсь, а одному как-то совсем прискорбно. Составишь компанию? Антон молчит. У него с собой сумка со спортивной одеждой, а так джинсы и толстовка не самой первой свежести. Этакий столичный гопник, неудавшийся рэпер. – С меня выпивка, – продолжает друг. Антон вытирает со лба пот и оттягивает от тела мокрую футболку. В душ тоже было бы неплохо заскочить. – Найду тебе девчонку, Шаст, отвлечешься. Ну соглашайся. Антон кивает, пока не понимает, что Макар этот жест видеть никак не мог. – Ладно, диктуй адрес. Он твердо намерен сегодня вымотать себя до потери пульса. Чтобы чувства его от бессилия бросили несчастное тело и зареклись никогда не возвращаться. Антон выключает свет в студии и идет в сторону душевой. Макар ждет у входа. На нем идеально выглаженная темно-зеленая рубашка и счастливая улыбка. Антон оставляет свои вещи в гардеробе и придирчиво смотрит на свою одежду. – Думаешь, на меня сегодня кто-нибудь посмотрит? Макар на него даже не оборачивается. Машет рукой бармену, как давнему знакомому, что Антон вполне не исключает, и бросает через плечо короткое: – А ты выражение лица измени, и отбоя девчонкам знать не будешь, ну, и парням, если уж на то пошло. Антон растягивает губы, получается слабо. Музыка гремит так, что пол накрывает небольшое землетрясение. Тела людей смешиваются в одну живую массу. Светомузыка разливается кислотно-синими линиями незаконченных татуировок на чужих руках. Разливается резкими переходами от синего в режущий глаз зеленый под легкой тканью коротких топов и мятых пиджаков и толстовок. Разливается нечеткими контурами на потной и покрасневшей коже. Дикие басы толкают Антона вперед, и он снова проваливается в забытье. Руки сами собой поднимаются вверх, и вместе с остальными он прыгает, совершенно не попадая в такт, и кричит дурацкие песни, не жалея горла. Макар сбоку только смеется, опрокидывая в себя джин-тоник и обнимая девушку рядом. Все движения Антона – отдушина этому дню, неделе, году. Жизни. – Тох, что-то случилось? – ревет Макар ему в самое ухо, Антон отрицательно качает головой и продолжает танцевать. Его взгляд прыгает от одного человека к другому. Девушка где-то под мышкой отчаянно хочет привлечь внимание, прижимаясь аккуратной грудью и то и дело задевая Антона своими длинными волосами, завязанными в тугой хвост. Парень сбоку от него кладет руки ему на талию, Антон плавно выпутывается из объятий. В следующее мгновение, когда его взгляд натыкается на темную макушку совсем рядом, разряд молнии проходится по всему телу. Нападает резкое желание согнуться пополам и начать ржать, потому что такие абсурдные ситуации бывают только в кино. – Пиздец, – шепчет он, и слово остается незамеченным. Ему кажется, что даже музыка становится чуть тише. Слишком крепко он застрял в этом пряном влюбленном мареве, по самую макушку в Арсении Сергеевиче. Тот его не видит, закрыв глаза как ненормальный, качается, попадая в рваный такт. Намокшие от пота волосы прилипли ко лбу, а глаза в откровенном блаженстве закрыты, черная расстегнутая рубашка демонстрирует острые ключицы. Антон облизывает пересохшие губы. Такой красоты лицо может быть только у человека, испытывающего оргазм. Антон стоит в стороне, просто не в силах сдвинуться с места. Весь его запал сходит на нет, падает на пол, тут же растоптанный танцующими. И что теперь делать? – Заснул? – Макар толкает его в плечо и протягивает текилу. Антон кивает и тут же опрокидывает ее в себя, слизывая соль с кромки рюмки. Он направляется точно к бару и просит бармена налить чего покрепче. Тот не сразу спешит выполнить просьбу – Антон выглядит как нашкодивший пацан, которому и восемнадцать-то еще не стукнуло. Но как только напитки появляются перед ним, его не остановить. Все вновь погружается во тьму. Люди вокруг после десятого шота и нескольких рюмок абсента кажутся родными. Они, видимо, тоже не нашли того самого истинного места, а может, человека. Они такие же, как Антон, находящиеся в вечных поисках и состоянии неопределенности, стремящиеся по этой дороге добраться до своей собственной страны Оз. Парень, все это время сидящий рядом, обнимает его за талию и ведет танцевать. Антон отмечает только его рыжеватую бороду, огромные руки и невысокий рост. Им вертят как хотят, прижимают ближе и дают побыть хоть несколько секунд в относительном одиночестве. Антон забывает, когда танцует совсем рядом. Всеми мыслями бежит от него в противоположный конец танцпола, галактики. Вдох, грубые руки обхватывают его тазовые косточки, пробираясь под футболку. Выдох, колючая щетина колет шею, прям у самого кадыка. Ему все равно, совершенно неинтересно, что будет дальше. Антон надеется, что Макар про него потом не забудет, найдет и дотащит его пьяное тело сначала до такси, а потом до дома. Пусть хоть в прихожей бросит, неважно. Антон начинает смеяться, представляя при этом морду кота. В уголках глаз собирается влага. Парень отпускает его и больше не трогает, растворяясь в толпе. О да, он сейчас, должно быть, нереально похож на психа. Чувствует, что осталось совсем немного, что тело сейчас подведет и даст слабину. Развалится на части прямо тут. Шум голосов обволакивает ушную раковину, глупый мотив песни сам срывается с губ. Антон не знает, сколько времени он бездумно скачет, размахивая руками как придется и крича во всю глотку. С каждым выдохом ему просто становится легче. Голова пуста, прямо как у Шалтая-Болтая. Когда горький одеколон неожиданно ударяет в нос, Антон не открывает глаз. Тело рядом с ним подстраивается под его движения, иногда задевая руками, но так даже лучше. В голове бурлит алкоголь, и с каждым движением рождается сверхновая. – Тише, – шепчет знакомый голос совсем рядом. Антон расплывается в глупой улыбке. Пиздец его кроет. Та третья рюмка абсента явно была лишней, галлюцинации еще никогда его не навещали. Незнакомые руки ложатся на талию. Горячие. Антона ведет еще больше. В голову опять лезут ненужные мысли. Он видит перед собой голубые глаза, и все просто воет в нем от разочарования, потому что надежда сломить себя сегодня рассыпается на глазах. Его направляют в танце, ведут руками по спине, поверх толстовки, прижимают ближе. Антон разлепляет глаза ровно в тот момент, когда незнакомец прижимается своей щекой к его, опаляя ухо дыханием. Антон не видит его лица, он даже не уверен, что среди этого разноцветного калейдоскопа разберет хоть что-нибудь. Но до этого четкое ощущение, что под ногами болото, слегка меркнет. Воздух с трудом забивается в легкие, он чувствует точно такое же состояние у человека напротив и так и тянет сказать: – Чувак, ты-то что? Антон хочется зарыться носом в шею мужчины напротив, окунуться в этот запах, проникнуть в его сосуды, раствориться среди множества атомов. Он запускает пальцы ему в волосы. Мягкие. Перед глазами образ Арсения Сергеевича. Антон стонет. Мужчина чуть колючей щекой царапает кожу у кадыка. Целует под скулой, чувственно, горячо. Антону кажется, что точно такая же колючая щека и у Арсения Сергеевича. Арсений. Свистяще-шипящее имя. Оно с воздухом проскальзывает между зубами и оставляет осадок на небе. – Арсений. Антон смакует имя на языке, пробует на вкус. Руки, обвешанные кольцами и браслетами, наверняка причиняют дискомфорт партнеру, но его прижимают еще сильнее, пробираются горячими пальцами под толстовку. Антону жарко, ему нереально жарко. – Такой хороший, – голос ранит в самое сердце, губы Антона растягиваются еще больше. Ему ужасно хочется целоваться. Он пытается поймать губы мужчины, но тот кусает его за мочку уха и низко, хрипло смеется. – Тише. Антон разочаровано стонет, ему мало, так чертовски мало. – Пиздец, сука, – тянет он. Ноги подгибаются от желания. Этот низкий смех снова раздается совсем рядом, чужие ладони убирают челку с его потного лба, Антон облизывается. Их танец – водоворот страсти. Если бы Антон мог произнести что-то больше, чем ругательства, засевшие в голове на репите, он бы стрельнул телефон, чтобы вот так забываться. Набирал бы каждый вечер и утопал бы в этой эйфории. Потому что невозможно жить так, как живет он. Он человек. Его прокуренное сердце болит с каждым днем все сильней, стучит гулко, бежит, спотыкается, разбивается с каждым чертовым обращением, взглядом, жестом. Но еще сильнее оно болит, когда его не видят, когда пинают ногами, давят со всей силы тяжелыми каблуками и грубыми подошвами. – Не уходи, – хочет прошептать Антон. Возможно, он говорит это вслух, его сильнее притягивают и ведут в танце. Антон горит. Горит. Горит. Спустя бесконечность Макар отвозит его домой. Антон не помнит, когда пропадает запах горького одеколона, как его, матерясь, заталкивают на переднее сиденье, а на заднее летят его вещи. Как Макар ищет нужный ключ и отталкивает ногой кота, разоравшегося у входной двери. Он открывает утром глаза, моргая и стараясь прийти в себя. Макар лежит на полу, на непонятно откуда взявшемся надувном матрасе. Из забытой открытой форточки приятно дует, а в голове так пусто и спокойно, что Антон откидывается на подушку и улыбается.
