О танцах, Вивальди и клевере в кармане

С момента личного стихийного бедствия проходит две недели, Антон готов выть. Он как моряк, потерпевший крушение и оставшийся в живых – в наказание наблюдать свое поражение. Он смотрит на Арсения Сергеевича и видит перед глазами ту ночь, когда жизнь его раскололась на две части, хотя вроде бы ничего масштабного, по глобальным меркам, не произошло. Но для него все перевернулось с ног на голову, да и до этого ни о какой стабильности и речи не шло. Ему кажется, Арсений Сергеевич обнимал его в клубе, потому что этот одеколон чувствуется по всей танцевальной студии, он въелся в кожу так сильно, что жесткой мочалкой не оттереть его во веки веков. Антон хочет в это верить, он прокручивает воспоминание как старую дореволюционную киноленту, срок годности которой уже истек – алкоголь проел в ней глубокие дыры. Он видит его руки на своей талии, чувствует, как бы ощущалась его щека с чуть колючей щетиной. Это сводит с ума. Его одержимость Арсением Сергеевичем – мучительная перверсия*, острым клином застрявшая между ребер так, что дышать тяжело. Одного понять Антон не может – почему? Почему именно взрослый мужчина, полный непонятной агрессии к нему, почему не какая–нибудь веселая девчонка с отделения искусств, что смотрит, не скрывая восхищения, провожая своими блестящими глазами и прижимая к груди грязную палитру и тубус. Почему именно Арсений Сергеевич? Антону кажется, что виной всему пронзительные голубые глаза и острые скулы. Он с закрытыми глазами, по памяти может нарисовать родинки на щеках, соединив их маркером в тонкие созвездия его собственной вселенной. Под обтягивающей черной футболкой, Антон точно знает, спрятаны самые сексуальные ключицы в мире, он представляет их, когда закрывает глаза по ночам. Когда все это началось, Антон не помнит, должно быть, в самый первый день. Просто была его жизнь до и после. Арсений Сергеевич ворвался в нее ураганом – на втором году обучения построил в их классе всех, исправил все: начиная с внешнего вида и заканчивая манерой танца. Первый урок, как ненормальный, молча ходил с блокнотом мимо каждого во время разминки, записывая позицию, физические данные, поведение. Изредка чертыхался, черкал ручкой на листах и что–то шипел себе под нос, хмуря брови и цокая языком. Жутко нервировало. Сердце Антона начинало искрить. – Последняя линия, Шастун, – говорит Арсений Сергеевич, и на этом все его внимание сходит на нет. Господи, так просто невозможно жить. Арсений Сергеевич продолжает его игнорировать, в его сторону вообще не смотрит, предпочитая скользить медленным острым взглядом по всем ровным поверхностям, по ученикам, что надев обтягивающие трико выдают отточенные пируэты, оставляющие после себя странное послевкусие горечи. Антону кажется, что он вдруг из молодого парня превратился в старика, несущего чемодан воспоминаний и опыта. И все, что он знает о любви, давит со всех сторон – Арсений Сергеевич путает все карты. Что за цирк такой, что за манера не обращать на него внимание? – Да остынет, – говорит Позов. Ему хорошо. Арсений Сергеевич каждое занятие отпускает в его адрес нелестные комментарии. – Не остынет, – отвечает Антон, поворачивая ключ в шкафчике в раздевалке. – Не может же он так вечно, – Антон бы хотел поучиться у него оптимизму, записался бы на курсы и не пропустил бы ни одного занятия. Научился бы сдерживать себя, а не трепать языком и кричать первое, что приходит на ум. – Сам посуди, ему еще экзамен у тебя принимать. – Тогда это моя прямая дорога на эшафот. – Ты же болел, переутомился, наверняка он заметил, – Позов пожимает плечами. – Это балет, а не школа! Болел не прокатит! – срывается Антон. – Шаст, не нагнетай, а? Ты с ним поговорить пробовал? А Антону страшно, серьезно. Он представляет себе этот момент, как подходит, смотря куда угодно, лишь бы не в глаза, и извиняется. Унизительно, без сомнений, учитывая также тот факт, что Арсений Сергеевич не станет его слушать. Развернется и уйдет – в его стиле. Антон не хочет этого видеть, ему и так от себя тошно. – Не думаю, что это хорошая идея, – отвечает он. – А какая тогда хорошая? Страдать и ныть? – Позов хлопает его по плечу и выдавливает жалкое подобие улыбки. – Соберись, мужик. Антону хочется смеяться, потому что именно так он себя и чувствует. Тело его давно распалось на части, рассыпалось в пыль, горячий песок, что обжигает пальцы. Его не собрать до скончания лет. Его разрывает изнутри. Каждый день он стоит в последней линии разминки, не подходя к балетному станку, и отчего–то решает выполнять все комбинации с предельной усидчивостью, на которую только способно его тело. Под конец занятий он совершенно не чувствует ног. Ощущение, что мозг просто отключается и не желает присутствовать во время этого насилия, но по–другому Антон не может. Пот градом стекает по коже, и он остается в аудитории еще на несколько минут, чтобы перевести дух и собрать себя в единое целое. Арсений Сергеевич продолжает политику игнорирования. Спустя месяц Антон срывается – пропускает занятие Арсения Сергеевича, на душе скребут кошки. Он не знает почему, но именно пятница кажется ему самым лучшим днем для пропуска. Он не увидит Арсения Сергеевича целых три дня. От этой мысли руки сами тянутся к рюкзаку, где лежит заветная пачка. Он выкуривает подряд несколько сигарет, совсем того не замечая, чтобы как–то отвлечься. Где–то на кухне Кот разбрасывает по полу сухой корм, Антон сжимает зубы. Скоро он точно на него сорвется. – Что ж за жизнь–то такая сука, – бормочет он. Минутная стрелка перепрыгивает с деления на деление. Тик–так. Должно быть, Арсений Сергеевич срывается там на всех подряд, должно быть, в студии разразился свой маленький ураган Катрина, должно быть кому–то намного хуже, чем Антону сейчас. Он прокручивает эту мысль несколько раз, и она поначалу действительно успокаивает нервы, даже хочется усмехнуться. Тик–так. С кухни раздается звук битого стекла, и в ту же секунду испуганный Кот влетает в комнату и запрыгивает на спинку дивана. – Придурок, – Антон выкидывает окурок в окно, тут же закрывая форточку и слезая с подоконника. – Доигрался. Злость появляется и тут же пропадает, Антон бросает нервный взгляд на дисплей телефона. Пятнадцать минут с начала урока. Шестнадцать минут с получения единственного непрочитанного сообщения. Позов: «Шаст, ты где?» В пизде, так и хочется ответить Антону, вот где он. Несчастная чашка разлетелась по всей кухне. Надев тапки, Антон задумчиво возит веником по полу, собирая осколки в одну большую кучу. Проходит тридцать минут с начала урока, а он дома тупо пялится на часы. На сороковой минуте Антон не выдерживает: бегает по дому, собирая все необходимое для тренировки. Он решает, что дождется, когда все покинут аудиторию и будет заниматься один. Кот путается под ногами, очевидно не понимая, почему хозяин вдруг носится, как сумасшедший. – Да отвяжись ты, – шипит Антон, натягивая кроссовок и отодвигая Кота в сторону. Когда он добирается до университета, в студии, пропахшей потом, пылью, что выбивается из щелей досок при высоких прыжках, и усталостью, уже никого нет. Луч от фонаря расползается по паркету, устремляясь по темным стенам ввысь, к самому потолку. Антон включает свет и бросает сумку на пол. В раздевалку идти лень, поэтому он переодевается прям тут, стоя перед тремя зеркалами, как прима–балерина перед выступлением. На его ногах вселенная из синяков после многочисленных падений, длинные пальцы ловко натягивают спортивные брюки, лишь бы этого не видеть. К счастью, ему никогда не говорили сидеть на жесткой диете, моря себя голодом. Его кости выпирали так, что самому порой становилось тошно. Он попал в жестокий балетный мир, где девчонки после каждого приема пищи запирались в туалете, по привычке прощаясь с только что съеденной едой. Антона эта участь миновала. Для него вдруг находит осознание, что балет теперь – преодоление своего собственного характера. Он быстро находит на плеере Вивальди и включает громче, так, чтобы стены вибрировали от силы этой музыки, так, чтобы ноги сами несли вперед, выполняя комбинации, так, чтобы не слышать свои мысли. «Выше подбородок, мальчик» как мантру шепчет Антон. Его сердце вырывается из груди под Аллегро нон мольто, навзрыд воет о своих чувствах. Антон танцует словно под фланжерами** – движения выходят нечеткие, плавные, но очень выразительные. Антон видит себя в отражении, пол скрипит под его прыжками. В его плеере закачена всего одна папка с классической музыкой, и папок десять с репом, за который особые ценители никогда по головке не погладят, но почему его каждый раз так выворачивает от Вивальди Антон не знает, музыка просто стучит в ушах и сердце, вибрирует под ребрами, и все его тело – сплошной звук, острая натянутая струна. На Ларго сердце сбавляет темп, тормозит, опускаясь в низ живота. Антон тяжело дышит, плавно ведет руками, выполняя совсем несложные па и готовясь перед следующей частью. Его затянувшаяся сублимация уже выходит из берегов, но заниматься одному определенно легче. Он думает о предстоящем экзамене, совсем скоро им распределят роли в экзаменационном выступлении, и, честно говоря, Антон ни на что не рассчитывает. Институт собирается поставить «Щелкунчика», и прима–балерина вроде как очевидна – маленькая милая Оксана будет прекрасно смотреться в белом платье Мари, Машки – как «нежно» называет ее преподавательница девчонок, которая занимается с ними каждый понедельник. От ее комментариев Антону хочется сбежать, потому что такое неуважение к главному действующему лицу его любимого балета никто никогда не оказывал. Максимум, что ему светит – кордебалет. Массовка. Он затеряется среди красочных нарядов, даже несмотря на свой рост будет незаметным, большего он вроде как и не достоин. Фрица точно будет играть Позов, невысокий и смешной, он прекрасно справится с этой ролью. Ему бы похудеть только. Конечно, было бы неплохо хотя бы на детской постановке хоть раз в жизни сыграть Щелкунчика, самая интересная роль, безусловно, но расти ему до нее и расти. Антон мечтает о Большом театре и о громадной Москве. Мечтает гореть в лучах славы, чтобы все в группе завидовали – смотрите, он был на самом дне группы, а сейчас чего добился? Слабо? Он мечтает быть сосредоточенным только на себе, не отвлекаясь ни на чей игнор, тяжело давящий на самую макушку. В своей голове он как титан Атлант, только плечи вот–вот сломятся под тяжестью чувств, и танец уже готов от них разорваться. Третья часть выходит лучше всего, Антон полностью выкладывается, забывая совершенно обо всем, просто есть он и есть музыка, и сейчас они – одно единое целое. Он через силу заставляет себя выполнить еще несколько движений, закрыв глаза и сжав зубы, дышит через нос, готовясь к прыжку, который никогда не выходит так, как надо. Спина болит, и ноги так устали, что вот–вот прогнутся. Этот прыжок не становится исключением. Антон ругается под нос и повторяет его еще несколько раз. Он как умирающий лебедь, только вот грацию где–то потерял. В голову тут же лезет воспоминание из детства, когда в школе для начинающих он выступал на выпускном вечере, стараясь привлечь внимание всех, но услышал громкие хлопки только матери и скучающей сестры, которую насильно затащили на дебют младшего брата. Он так старался выделиться, сделать действительно что–то необычное. Такое, чтобы преподавательница воскликнула: «Срочно поступайте в балетное училище! У мальчика талант!». Преподавательница тогда просто похлопала его по плечу, мол все еще получится, не переживай, и позвала других ребят на сцену. Антону тогда сделалось так гадко, что он чуть не пустил скупую мужскую слезу, вовремя успев сдержаться. Такую же горечь он испытывает сейчас, смотря на такой же корявый прыжок, что он видел несколько минут назад, как будто картинку поставили на перемотку и она упорно не желает меняться. – Подбородок выше, – эхом раздается голос, и Антон вздрагивает, тут же останавливаясь. Руки–предатели ложатся по швам, и он как глупый влюбленный оловянный солдатик, попавший в камин, смотрит на центр своей вселенной, стоящий в коридоре и выразительно смотрящий на него своими голубыми глазами, а все тело начинает плавиться от языков пламени. – Здравствуйте, – говорит Антон. – Ну что остановился, – продолжает Арсений Сергеевич. Он стоит уже в куртке с пушистым воротником, сложив руки на груди и облокотившись на дверной проем. Из–под черной шапки торчит прядь иссиня–черной челки. Антон сглатывает. – Я не знал, что вы здесь. Из динамиков телефона гремит «Весна священная», заполняя сгустившуюся паузу в недоразговоре. Антон так и продолжает глупо стоять, не решаясь сделать шаг. Выключить музыку и начать собираться или же продолжить выступление, как ни в чем не бывало? Антону до зуда под ладонями хочется остаться, он мнется с ноги на ногу, не решаясь ничего сделать. Тот факт, что Арсений Сергеевич с ним заговорил, вселяет крохотную надежду. Но когда тот начинает снимать куртку, Антон уже жалеет. – Заново показывай, – и снова этот приказной тон, от которого под кожей все вибрирует. Как долго тот стоял здесь? Господи, почему вы здесь. Только никуда не уходите. – Арсений Сергеевич, нам надо поговорить. – Время не тяни. Антон мнется, разрываясь от смешанных эмоций. Не зная, с чего начать, направляется к телефону и отматывает мелодию на самое начало, не сразу попадая пальцами по сенсорным кнопкам. Арсений Сергеевич садится на подоконник, скрещивая руки на груди и прожигая его взглядом. Антон чувствует, как на затылке тот прожигает маленькую дыру. Страшно зудит. Не смотрите на меня так, – хочет взвыть он, но только поджимает губы. Антон становится в самом центре, поднимает высоко подбородок, и руки сами отлипают от тела, плавным движениями поднимаясь в высь. Если кто–нибудь спросит Антона, как он выступал, он не ответит, потому что эти минуты вылетели из сознания, как только зазвучали первые аккорды. Он чувствует на себе только внимательный взгляд. Арсений Сергеевич. Арсений. Его сердце проваливается в пятки, словно сила притяжения сыграла с ним злую шутку, и мощность ее возросла в тысячу раз. Антон тяжело дышит, нога взмывает вверх – отточенное движение. Арсений Сергеевич сидит, подперев рукой подбородок, только его глаза следят за перемещениями Антона по студии. Взгляд его жесткий, Антон его только чувствует каждой клеточкой кожи, или же он просто себя накручивает. Не смотрите так, не смотрите. Чем ближе Антон приближается к прыжку, тем более нечеткими становятся его движения. Он и сам понимает, что так делать нельзя – следи, следи за собой. Музыка нарастает. Антон прыгает. Не получается – опять не так высоко, как надо. У Антона длинные ноги, но даже их не достаточно, чтобы прыгнуть как Юрий Соловьев***. Он просто не понимает, откуда взять силу, чтобы так оттолкнуться от земли. Музыка обрывается. Антон тяжело дышит, переводя дыхание. Он не смотрит на Арсения Сергеевича, боясь увидеть там то самое чувство разочарования, которое просто его добьет, размажет по полу. Арсений Сергеевич молчит с минуту, и та кажется сравнимой с сотней лет. Антон, не удержавшись, бросает на него короткий взгляд, но это слишком. Он снова решает гипнотизировать отражение. В зеркале голова Арсения Сергеевича отвернута в другую сторону, не прожигая в нем дыры, весь он – темная тень. Антону так легче. – Так, – наконец говорит Арсений Сергеевич. – Почему не был на занятии? Антон хмыкает: – Так вы меня игнорируете. Антон не извиняется, нет. Он знает, что сорвался и был не прав, но с вызовом в глазах продолжает смотреть на Арсения Сергеевича, а на лице того снова появляется тот пугающий оскал, и Антон ретируется: – Кретин, – раздается со стороны подоконника, но Антон продолжает, смотря все также на отражение. – Я буду только рад, если вы снова начнете исправлять мои движения и критиковать… – Тебя расстраивает, что я тебя критикую? Антон хмурится: – Раньше да, расстраивало, – осторожно говорит он. Антон смотрит на Арсения Сергеевича и тут же об этом жалеет. Клинки взглядов перекрещиваются, и внутри все замирает. У того глаза злые–злые, черти в них танцуют ритуальные танцы. Арсений Сергеевич усмехается, не отводя взгляда. – А ты не пробовал голову свою включать? – он злится, господи, как он злится. Вскакивает с места и широкими шагами подходит к Антону. В нос ударяет терпкий запах одеколона. Антону кажется, что сильнее всего запах исходит от шеи. Как бы он хотел прикоснуться кончиком носа к коже в том месте. – Шастун, ты малолетка, что ли? Жизнь тебя еще ничему не научила, я не понимаю? Ты чем думал, когда поступал в Академию? Что с тобой тут носиться каждый будет? Выйдешь на сцену и сразу второй Рузиматов?**** Антон молчит, совершенно не зная, к чему тот ведет, продолжая глупо пялиться. Как же он проебался. – Не знаю. – Ты думаешь, что моя главная цель – тебя завалить? – допытывается Арсений Сергеевич. Ваша главная цель – меня просто добить. Уничтожить. Хоть чуть–чуть от меня отстаньте, я же не могу, – скулит внутренний голос Антона. – Нет, наверное. – А других причин ты не видишь? – голос режет ушную раковину. – Арсений Сергеевич, – спокойно говорит Антон, он мыслями уже так далеко, потому что эти губы сводят его с ума. – Я не понимаю, о чем вы. Не думаю, что… Тот вздыхает и делает шаг назад, а до Антона только сейчас доходит, как близко тот стоял к нему все это время. – Ты не должен думать, Антон, балеруны на сцене – тупые. Полное подчинение, Антон, только выполнение команд, – тот зажимает переносицу и закрывает глаза. – Так! Арсений Сергеевич хлопает в ладоши и снова смотрит на неловко застывшего Антона. – Повтори еще раз последний прыжок. Он у тебя съехал непонятно куда. – Да я лучше не могу, – говорит Антон. Арсений Сергеевич подходит ближе. Только не это. Антон вытягивается как струна. Желание спорить тут же пропадает. – Показывай. Этот приказной тон выбивает землю из–под ног, и Антон демонстрирует свой отвратительный прыжок, лучшего он не ожидал. – Еще раз. Горячий воздух застревает в легких, Антон повторяет. Собирает всю свою силу и прыгает, громко приземляясь на пол. Черт, как корова на льду, если не хуже. Арсений Сергеевич подходит и хлопает его по бедру и говорит: – Ты всю силу здесь концентрируешь, а надо в ступне, понял? Опорная важна, потому что ты с нее отталкиваешься. Не думай о высоте прыжка. Антон кивает, ничего он не понял, прослушал – рука у Арсения Сергеевича теплая. Нога горит от прикосновения. – Еще раз. Антон повторяет прыжок еще раз десять, под конец у него совершенно нет сил, но стараний хоть отбавляй. Со всей силы отталкивается ступней, концентрируясь только на ней. И если в самом начале «еще» Арсения Сергеевича было жестким и непреклонным, то под конец он как будто оттаивает – с лица уходит напускная строгость. – Уже лучше, – сухо говорит тот. Антон видит, что Арсений Сергеевич устал. Под его глазами синяки, и словно всю силу из него выкачали. Но когда Арсений Сергеевич слабо ему улыбается, Антон неожиданно понимает, что он эгоист. Он рад, что тот так сильно задержался на работе, рад, что устал. Арсений Сергеевич ему улыбнулся, и этот образ никогда не выйдет из головы Антона. – Извините, что задержал вас, – ради приличия говорит он. Ему вообще не жаль, простите, Арсений Сергеевич. – Свободен, – отвечает тот, натягивает куртку и исчезает в коридоре, оставив Антона одного. В раздевалке прохладно, Антон снимает мокрую майку и быстро надевает свежую футболку. В его голове словно гуляет северный ветер, синие глаза до сих пор видятся на периферии сознания, а запах одеколона засел в легких, и хочется прокручивать этот вечер бесконечное множество раз, но Антон одергивает себя – нельзя, иначе перерастет в привычку. Он надевает поверх футболки любимую красную толстовку, решая штаны не переодевать. Все равно они черные, ну побудет немного гопотой в глазах прохожих. Тоже мне. Вещи летят в сумку, но тут из туалета – смежной комнаты с раздевалкой – слышится непонятный звук, и Антон замирает, весь превращаясь в слух. Звук снова повторяется. Антон подходит к двери и дергает ручку, та не поддается, и он еще несколько секунд стоит в растерянности, будучи полностью уверенным, что что–то слышал. Должно быть, он слишком устал, раз уже звуки мерещатся, но как в ужастиках, которые Антон просто ненавидит, он спрашивает: – Там кто–нибудь есть? Ответа слышать он совсем не хочет, тот, кому реплика досталась – первый умирает. Несколько секунд молчания успокаивают его окончательно. Антон чуть ли не разворачивается к выходу, когда замок на двери щелкает, и дверь приоткрывается. Позов сидит на полу, рядом с унитазом валяются его очки в толстой черной оправе. Его лицо бледнее полотна, и Антон ни на шутку пугается. – Дим, – садится он на корточки, касаясь плеча друга, но тот только качает головой. – Минуту, – просит он. И Антон тупо кивает, облокачиваясь на стену за спиной. Он не понимает, что происходит, да и что делать в таких ситуациях не знает, но Позов выглядит не наилучшим образом. – Воды дать? – предлагает Антон, и тот только кивает. Антон копается в сумке, вместе с бутылкой хватая еще и телефон. Он думает позвонить в скорую, но Позов, словно прочитав его мысли и заметив в руке мобильник, говорит: – В скорую только не звони, не надо. – Твою мать, – говорит Антон. – Ты так выглядишь, словно сейчас откинешься. И что ты тут забыл вообще в это время? Тренировка полтора часа как закончилась. Позов делает несколько глотков из бутылки: – Блевал, вот что. И у Антона пропадают все слова. Он знает, что это значит. Понимает, потому что других вариантов сбросить вес перед экзаменами он и сам не видит, но злость в нем растет со стремительной прогрессией. Он ненавидит балет за это, ненавидит за то, что так приходится поступать со своим телом. Позов смотрит ему в глаза, сам все прекрасно знает, не дурак. – Почему на полу валяешься? – спрашивает Антон. – Голова закружилась. Вот так просто, словно ничего не случилось. Антон вздыхает. – Ты не ешь совсем что ли? – Ем, – возражает Позов. Опираясь о стену, он поднимается на ноги. – Не так много, как хотелось бы, правда. Антон качает головой, и зажимает переносицу. – Да забей, – он слабо улыбается, на бледном лице это выглядит как минимум пугающе. – Все нормально уже, видишь? – Нет. Сегодня ко мне поедешь, к тебе слишком далеко, на метро уже не успеем. Антон знает, что ничего изменить не может, потому что он не психолог, и будущее почти каждого на их отделении института – театр, отказаться от него равносильно подписанию смертного приговора. Его тошнит только от одной мысли обо всех извращениях, что каждый хранит в своих шкафах. Дома Антон готовит омлет и чай с сахаром и заставляет друга есть, пресекая все отговорки. Сам на это подписался. Если кто заглянет в его шкаф – ужаснется еще больше, за такое в ад попадают. Антон выкуривает пачку, пока не остается одна сигарета – ее судьба решится по дороге к ларьку. – Антон, – на часах давно за полночь, а вставать утром в шесть. Позов цедит чай из кружки, пока Антон моет посуду. – Чего? – Волнуешься перед распределением? – Антон знает, что Позов волнуется. Не из тех он людей, кто может забить на все и плыть по течению, одно его времяпрепровождение в туалете – прямое этому доказательство. – Нет, – врет он. – А почему так? – Антон оборачивается, на лице друга ничем не прикрытое удивление. – А что волноваться? У меня все и так понятно, – сковородка отправляется на полку. Антон тянется к своей грязной кружке, подставляя ее под струю и тут же забрызгивая толстовку. – Черт. – Ты про Попова? – Ну а про кого еще? Я на разминке на последней линии стою, про выступление молчу вообще. Позов растерянно пожимает плечами. – Ты серьезно думаешь, что Матвиенко лучше программу отрабатывает? – Лучше, раз Попов к нему такие претензии не предъявляет, – спорит Антон, вытирая руки о полотенце. – Чай допивай давай, чашку помою. Тот так и делает. – Как по мне это только мотивация, Тох. Чтобы ты больше работал, а не в облаках летал. Антон в этом сомневается, потому что во взгляде Арсения Сергеевича неприкрытое разочарование.