О танцах, Вивальди и клевере в кармане

Антон возвышается над всеми. Стоя за широкой кулисой, он смотрит на макушки девушек в нежно-голубых пачках, переливающихся в освещении, как те тонкими кистями поправляют ленты пуант, сев на дощатый пол с раскрасневшимися от возбужденной беседы щеками и щебетавшие только на им понятном языке, словно маленькие птички. Наблюдать за ними искренне интересно, видеть на лицах волнение и возбуждение перед выходом на сцену, как они в пылу беседы цеплялись за запястья друг друга — и вроде бы нежно, но хватка явно стальная, — как поправляли друг другу туго завязанные пучки. Антон волнуется, но совсем немного. За два года в Москве на сцене Большого поддержки были вызубрены наизусть, и он соврет, если скажет, что так и остался неуверенным в себе мальчиком из Питера, который не знает, на что способен. Конечно, не всегда все получалось: и партнерши выскальзывали из-за вспотевших рук, и просто не удавалось ее вовремя подхватить, поэтому поддержка получалась смазанной. Для себя Антон решил одно — чем больше он думает о неудачах, тем с более ярым желанием те его приветствуют. Он знает, что сегодня выйдет и станцует, будто в последний раз. Это не премьера, они этот спектакль на сцене Большого показывают чуть больше полугода, но зал все так же полон, все так же слышны громкие аплодисменты и сцена в конце словно ковер из цветов. Антона это каждый раз восхищает. Он в первый раз, выйдя на сцену перед серьезным зрителем, растерялся, когда несколько девушек во время поклона танцоров вручили ему цветы, рассыпаясь комплиментами благодарности. Он держал охапку ярко-красных роз как самое святое, что было у него в жизни, и поверить не мог, что его выделили и оценили. Роль у него тогда была не главная, но видная. Он точно не терялся в толпе за спинами своих коллег, хотя с его-то ростом такое сложно представить, но сам факт, что подошли именно к нему и поблагодарили за эмоции, смущал. И вдохновлял. Он тогда достал родителям билеты в первые ряды, не у самой сцены, но места были явно дорогими. Когда к нему после премьеры подошла мама, появилось ощущение, что она пускала слезу весь спектакль — тушь завернулась на ресницах, а глаза так раскраснелись, что Антону стало немного неловко. Она была так за него счастлива, так гордилась. Приезжала раз в месяц, чтобы посмотреть, обнимала крепко и шептала на ухо, что гордится сильно. Алясгон, арабеск, аттитюд выходят идеальными. Паша, наблюдая за ним в студии, улыбнулся, потому что наконец-то дотянулся до его вершины, смог. Антон тогда в ответ пожал плечами, как бы говоря: «Подожди, будет еще не один косяк», но уши предательски краснеют от гордости. Зал полон. Антон сквозь тонкую щель видит только маленький кусочек партера, где женщины в роскошных атласных платьях, держа в руках тонкие программки, загадочно смотрят в сторону сцены. Они ждут их, пришли посмотреть конкретно на их труппу, и на душе становится тепло. Антон выдыхает, поправляет белоснежную тунику, ворот которой усыпан мелкими камушками. Вьющаяся челка из-за огромного количества лака не лезет в глаза, но Антон все равно тянется к ней, по привычке намереваясь смахнуть со лба. — Да красавчик, успокойся, — Оксана появляется рядом словно из воздуха. Из-за черных теней ее глаза выглядят особенно ярко. Антон замечает, что она явно возбуждена, перекатывается на пуантах с пятки на носок и мнет пальцы, как будто выступает в первый раз. — Пора бы перестать волноваться, Окс, — говорит он. Та только поднимает бровь на его слова. — Шаст, дашь потом адрес, где такой дзен словил, — улыбается, а глаза все равно судорожно бегают по девчонкам вокруг. Она так и не вписалась в коллектив, общалась в основном только с Антоном и с Пашей, но эти издержки примы-балерины ее не особо тяготили. Она жила танцем, и все, что вставало у нее на пути в виде бесконечных сплетен других балерин, ее никак не трогало. Только дайте выйти на сцену, и под лучами прожектора она проживет свою роль от и до. — Да ты сегодня особенно на нервах, — говорит он. — Случилось что-то? Оксана улыбается, подходя к щели в кулисах и заглядывая в зал точно так же, как пару минут назад делал Антон. — Потом тебе расскажу. Второй звонок проходится дрожью по полу, и на секунду Антону становится неспокойно. Он выдыхает и сжимает кулаки. Так, это еще что такое? Он профессиональный танцор, нет поводов для переживаний. Оксана касается его кисти своей мягкой детской ладонью, сжимает крепко. — Как думаешь, сегодня не облажаемся? Вопрос искренне удивляет. — А с чего вдруг мы должны? — Ну мало ли ты именно сегодня меня решишь уронить. Ты знаешь, Антон, падать высоко, да и вдруг не получится «па де ша»? Представь просто, какой позор будет, меня же наша мадемуазель выпотрошит. — Окс, успокойся, она на тебя как на восьмое чудо света смотрит, не представляю, какую ошибку ты должна совершить, чтобы она накричала. Ты даже когда с похмельем пришла, она не кричала. Оксана краснеет. Ей все еще стыдно за тот случай, но как по-другому справиться с невзаимной влюбленностью, она не знала, и выбрала самую большую глупость из возможных. Пашу в сердце хотелось залить алкоголем. — Тихо, — она неловко улыбается. — Мне никогда не смыть с себя этот позор. Антон улыбается. — Главное не способ, а результат. Оксана снова краснеет, но кивает. У нее получилось. Не после одиночного запоя в комнате, конечно, нет. Но через полгода она уже не смотрела на него влюбленными глазами, не краснела и не терялась, когда тот что-то спрашивал. Антону казалось, что и Паша со своими чувствами совладал, вроде бы даже встречался с кем-то. Они не разговаривали на эту тему, да и друзьями близкими снова не смогли стать. Антон не назвал бы это вынужденным общением, им было комфортно друг с другом, но то чувство, что вы можете завалиться друг к другу домой, слушать отвратительный рэп и жевать чипсы, уже никогда не придет. — Хочу тебе рассказать кое-что, — тихо шепчет Оксана. — Это связано с твоим волнением? — Да, отчасти, — кивает она. — Это даже не волнение, а мандраж. Как будто во мне столько энергии и желания показать, чему я за это время научилась, чего добилась, и оно все бурлит во мне, я прям чувствую его в руках и под коленками. Даже прыжков на разминке сделала больше в два раза, думала, поможет. — Сейчас выплеснешь все, и легче станет. — У тебя такого нет? — Немного, — говорит Антон. — Так что ты хотела рассказать? Оксана закусывает губу, снова заглядывая за кулису. Третий звонок заставляет их всех замолчать. Девочки становятся в стойки, отряхивая пышные юбки от пыли. Расправляют руки и улыбаются так широко, что Антон застывает. Магия балета снова обрушивается на него снежной лавиной, и хоть на улице тепло и солнце палит нещадно, по спине и рукам бегут мурашки. Пробирает до самых костей. Антон прочищает горло и поворачивается к Оксане, у которой на лице появилось такое по-дурацки счастливое выражение. — Потом тогда, боюсь, перенервничаешь. Фраза больно колет где-то в груди, но тут же забывается. Гаснет свет, и тонкая скрипка разрезает волнительную тишину. Антон подбирается. Музыка вплетается в нервные окончания, заполняет собой вены и артерии, гонит кровь к сердцу. Он смотрит на сцену — видит только ее. На ум приходит глупая ассоциация про свет в конце туннеля, но именно сцена помогает ему все эти два года. В голове звучит мягкий голос: — Не думай много, Шастун, начинаешь лажать. Он кивает сам себе и вслед за стайкой девочек длинным ровным прыжком оказывается на сцене. Луч софита проходится по плечам, заплетается в челку, мягко гладит щеки. В Академии он жил своей партией только, включив свою музыку, отключался не до конца, но достаточно, чтобы абстрагироваться от мира студии вокруг. Большой научил абстрагироваться в секунду. Переключаться на спектакль, как только звучала музыка. Антон, размышляя об этом, пришел к выводу, что дело было всегда в одном человеке, внимания которого он жаждал, а поэтому не мог полностью отключиться. Он всегда ждал, что Арсений на него посмотрит, и даже неважно, будет этот взгляд одобрительным или, наоборот, недовольным. Просто в помещении был он, и все остальное для Антона переставало существовать, как и балет. Его несет в танце, музыка обнимает со всех сторон, помогая высоко закружить Оксану и поднять на ровных уверенных руках над головой. Антон чувствует, что та с ним на одной волне, теперь спокойна и, как пластилин в руках, доверчива. Она широко улыбается, а горящие глаза Антон видит с другого конца сцены. Зрителей просто не существует, а значит, и волноваться не перед кем. За кулисой в антракте она бросает лишь: — Невероятно. Дышит глубоко. Антон сам себя чувствует наркоманом, добравшимся до дозы. Глоток воздуха и снова бурные овации. Он дыру в груди заполняет все два года. Получалось бы совсем тухло, если бы не балет. Дыра заполняется долго: не кирпичиками, а мелкой галькой, которую приходится остервенело хватать длинными и не слишком ловкими пальцами и укладывать плотно, чтобы не прорвало потом. Все еще больно, все еще любит, но дышится легче. Антон все еще не до конца понимает, зачем Арсений так поступил, если чувствовал. Он же должен понимать, что оказал медвежью услугу, и хоть на сцене дыра пропадает, она всегда с ним. Сопровождает на встречах с друзьями, иногда напоминает о себе в студии, обрушившись ностальгией, дышит в затылок в клубах, где он пытается стряхнуть ее с плеч. Зараза хоть и стала меньше, но обосновалась глубоко. Во время поклона он успевает мельком осмотреть первые ряды. На лицах застывает очарование спектаклем, и губы Антона сами растягиваются в широкой улыбке. Ему протягивают цветы, неразборчиво лопочут комплименты, и он как болванчик кивает, успевая сказать тысячу спасибо. Оксана тыкает его локтем, у самой в руках охапка роз в два раза больше. — Снова без лаж, — произносит он одними губами. — Удивительно. Оксана хохочет и выскакивает в переднюю часть сцены для заключительного поклона. — Подожди меня, как смоешь грим и переоденешься, — бросает, покидая сцену. Остается коротко кивнуть. К тому моменту, как он спускается вниз, натянув обычные черные брюки и свободную рубашку, в фойе все так же много народу. Спектакль закончился почти час назад, но бурные обсуждения не стихают. Без грима и в обычной одежде его никто не узнает, он закидывает за спину неприметную черную сумку и мчится в сторону буфета. Есть хочется до трясучки в руках. Свободный столик он не находит, поэтому приходится есть бутерброд с сыром, привалившись к самой дальней стене за колонной. Оксана находит его практически сразу, держа в руках охапку синих гортензий. — Так и знала, что ты здесь! — Так что ты хотела мне рассказать? Оксана улыбается, отворачиваясь, и машет рукой себе за спину. Мир не рушится, ноги не подкашиваются, на него не падает метеорит. Все так же держа бутерброд в руке и облокотившись на стену, Антон чувствует, как дыру выворачивает наизнанку. — Арсений Сергеевич приехал, представляешь? — Оксана светится. Смотрит то на преподавателя, то на Антона преданным взглядом. Она не знает истории, не знает, почему Антон просто застывает, не в силах даже короткое «здрасьте» сказать. Арсений за два года если и изменился, то совсем немного. Лицо немного вытянулось. Так, что скулы стали острее, а под глазами залегли мешки. Черный костюм на нем сидел как с иголочки, пижон чертов. — Представляешь, — говорит Оксана, — Арсений Сергеевич не в первый раз на нашем спектакле. Могли бы и подойти, мы бы были очень рады, правда, Антон? Тот только кивает, дожевывая бутерброд. Арсений смотрит на него мягко, в глазах цвета чертовых гортензий плещется столько всего, что он боится захлебнуться. — Вы бы правда к нам подошли, я же вам писала, что у нас есть билеты, мы бы вам дали, провели. — Оксана, искусство стоит денег, и не внести вклад в его развитие — мой страшный кошмар. От его голоса все в груди свербит, рвется наружу, но Антон внешне никак не реагирует, совершенно не зная, чего ожидать. — Здравствуй, Антон. Его имя выходит таким легким, с придыханием. — Здравствуйте. Арсений продолжает говорить, все так же смотря на него своими невозможными океанами. — Ваше выступление достойно всяких похвал. — Он смотрит на Оксану, давая Антону вдохнуть. Он никак не ожидал, что увидит его сегодня. Старательно отгонял все мысли, боясь разворошить то, что только улеглось и перестало садняще ныть. Думал, что по приезде в Питер наберется смелости, заглянет в Академию и случайно встретит, но никак не ожидал, что Арсений сам к нему придет. — Спасибо, я вас как увидела перед выступлением, переволновалась ужасно, так ответственно. — Все было прекрасно, — Арсений улыбается. — Будет большой ошибкой с моей стороны не сказать, что вы превзошли своего учителя. Антон на это только хмыкает. У него было столько слов, чтобы сказать. Ночами собирал их в предложения, представлял, как выльет их все на Арсения, чтобы тому тоже было больно. Причины Арсения понятны, но легче от них не становится. Антон уверен, что они бы справились с расстоянием, он бы не отвлекался и все так же выкладывался на все сто, но заставить этого упрямца было невозможно. — А Паша знает, что вы здесь? — спрашивает Оксана. — Не думаю, но я бы с удовольствием с ним поговорил. — Тогда я сейчас его позову, — Оксана уже собирается отойти, но Антон успевает ее перехватить за руку. — Постой, Окс, я все-таки джентльмен, не буду заставлять даму бегать по этажам. Антон видит, как на лице Арсения застывает улыбка. Тот в открытую смотрит, даже не пытаясь спрятаться. — Не, Тош, я с Арсением Сергеевичем уже поговорила, сейчас и Пашу позову, — она поворачивается к бывшему преподавателю. — Вы же никуда не спешите? Тот отрицательно качает головой. — Тебя и Пашу я дождусь, а с Антоном хотел бы поговорить лично. Антон думает, что когда Оксана уйдет, образуется неловкая пауза, но этого не происходит. Как Дима давно говорил, они обязательно столкнутся, вопрос времени, но Антон не знал, что в эту самую минуту. — Я тобой горжусь, — говорит Арсений. — Эта сцена была создана для тебя, и я рад, что ты сейчас это понял, почувствовал. — Ты зачем приехал? Он совсем не это хотел сказать, да и, наверное, за это время они негласно должны были снова перейти на «вы», как обязывает общение преподавателя и ученика, но он не успевает остановиться. — Я и до этого приезжал, просто не подходил. — Это новый вид твоих изощренных игр? — говорит спокойно и сам себе удивляется. — Хотел снова поиграть на моих чувствах? — А они есть? Глупо врать, что нет. Когда вот он стоит перед тобой. Уже не такой идеальный, как казался раньше. Снова сбросивший свой крутой нрав в Питере и примчавшийся сюда спокойным и мягким. Антон понимает, что любит. В нем не разражается вулкан лавой, стоя перед ним, не теряется рассудок, уже не хочется мямлить, как это было раньше. Он вырос, и любовь выросла вместе с ним. Пусть и вдали от Арсения, но она обосновалась, и глупо было бы сказать, что дыра в груди была полой — она была заполнена до краев любовью, и как бы он ни пытался ее заткнуть, выстроить перед ней плотину — не получалось. Она росла, крепла и стала его частью, которая толкала вперед. Антон знал, что он его встретит, был вопрос времени. Арсений смотрел на него все так же, и если юнцом он не понимал, что в голубых глазах, то сейчас отчетливо видел. — Да. Арсений с этой фразой выдыхает рвано, кивает и отводит взгляд. Надеялся в душе, что ничего не изменилось, но дал шанс Антону на самостоятельность. — Я догадываюсь, почему ты так поступил, хотя вначале на стену лез. Не могу сказать тебе спасибо, потому что уверен, что будь ты рядом — было бы легче, но ты за нас все решил сам и мне не дал и слова вякнуть. Арсений внимательно слушает. Антон продолжает: — Я знал с самого начала, что к тебе чувствую, Арс, и не было это детским помутнением мозгов. Два года прошло, а она во мне стала только сильнее. Антон не говорит любовь, но Арсений весь замирает, кивает, как болванчик. — Мы бы смогли и без твоей драмы, я бы так же танцевал, так же стоял бы сейчас на сцене. Но мы бы не потеряли эти два года. — Ты видел только меня, Антон…. — Видел, и добивался бы всего для тебя, но и для себя тоже, — продолжает он. — Так работают отношения. Я бы точно так же стоял здесь, но мне было бы проще взобраться на эту гору, Арс, если бы все это время держал твою руку в своей. Антон видит, как эта фраза больно бьет. А Арсений делает едва заметный шаг назад, словно его ударили под дых, и нужно время оклематься. Такое слышать больно, потому что Антон напрямую говорит — смотри, сколько времени мы из-за тебя просрали, пока ты строил воздушные замки, ломался в сомнениях, не доверял чувствам любящего тебя человека. Арсению это слушать больно, но необходимо. Он короткий момент выглядит беззащитным, но что за эти годы не изменилось — умение вовремя закрыться. Антон видит, что получается не так профессионально, и раньше Арсений залезал в свой панцирь ловко, с ноги. Закрывался от него, и попробуй угадай. Арсений закрывается, но Антон теперь все видит. — Чего ты хочешь, Арс? Думаешь, что ты вернулся, и я приму тебя с распростертыми объятиями? — Я бы хотел в это верить, — говорит тот. Ровно. Спокойно. Но глаза выдают. Штиль сменяется девятым валом. — Но понимаю, что это невозможно. Антон видит в дверях Оксану с Пашей. Тот с интересом их изучает. Без ревности. Только искреннее любопытство. Они явно стоят здесь не одну минуту, но не решаются подойти, чтобы не отрывать. Арсений прослеживает за его взглядом, оборачивается. — Ты же знаешь, что нет такого слова в балете? Есть «не хочу», но не мне тебя учить. Когда Оксана и Паша подходят к ним, Арсений погружается в себя. Он поддерживает диалог, но возвращается к Антону, а тот стоит рядом, на расстоянии вытянутой руки и верит, что сейчас вселенная не прогадала, и встретились они снова в то самое время, нужное для обоих. Верит, что это только начало, и семьсот километров покажутся полной глупостью, да и вовсе потом перестанут существовать. Верит, что сегодня жизнь должна встать на прежние рельсы, и катиться с горки, омывая щеки теплым прохладным ветром. Он не подпустит его сразу близко. Но главное — чтобы Арсений не боялся этот шаг делать сам. В кармане брюк лежит засохший лист клевера — на удачу.