Дожить до термидора

Тьма! Тьма стояла у истока всего: первопричина и основа бытия, в чьих объятиях истощенные дневной суетой умы находят успокоение. Она, как добрая бабушка, ласкает прохладной рукой младенческие кудри, разгоняя тревоги и сомнения. Она, как нежная мать, наделяет в своем восприятии приятными чертами неприглядное, но любимое дитя. Она, как ласковая сестра, сидит рядом, не докучая разговорами, лишь изредка кивает, бросая взоры через плечо поэта, следит за поспешностью его руки, изливающей на бумагу то, что не в силах он удержать в себе. Она! Она и Луна – ее верная спутница, начинающая свой путь тоненькой юной прелестницей, стыдливо прячущей свою угловатость под покрывалом ночных туманов, чтобы вскоре, вскормленной светом звезд, явить миру свой истинный облик царицы ночи, и, угаснув, возродиться вновь — и вновь освещать перо, не властное поспеть за полетом вдохновения. Слова, бегущие из-под него, разве это лишь слова? Это трепет и боль, восторженная грусть и тоскливая радость, затаенная надежда и немой крик, закованные в оковы строгих символов. Что за непочтительная вольность, что за неслыханная дерзость – любить бессмертного смертной любовью! И Луна отпрянет, прочитав эти строки, пугливо натягивая на себя густой полог холодных облаков. Но разве под силу ей преодолеть любопытство, которое мерцает на кончиках ее ресниц? Вновь и вновь обращает она взор к мечтателю, словно лампадой светит ему мириадами звезд, манит его – возьми любую: пусть она освещает твой путь, когда погаснут все огни. Напрасный труд, пустая надежда – ярче всех звезд горят для него любимые глаза, затмевая своим сиянием совершенство мироздания. О, безумное отчаяние! О, отчаяние безумца! Где и когда было видано – любить смертного бессмертною любовью? Свети, Луна, освещай перо поэта, прислушиваясь к стуку его сердца, каждый удар которого, словно деревянные четки монаха, отсчитывает жалобы и тоску, которые он возносит к твоему подножию, ибо сердце его изнемогает от любви. Очаруй его, одарив надеждой на исполнение невыполнимого, обмани его, он хочет быть обманутым, он жаждет этого, как странник на исходе дня невольно ищет на краю горизонта очертания людского жилища, где сможет он склонить голову или навеки закрыть глаза. Плачь, поэт, рыдай слезами радости! Фортуна трубадуров благосклонна к тебе, ибо сердце менестреля поет лишь когда оно несчастно. Наполни солью море своей печали; и ангелы небесные склонятся над гладью вод, вслушиваясь в историю души, охваченной любовью, которой не суждено сбыться...