Дожить до термидора

Когда за Антуаном захлопнулась дверь и карета тронулась с места, Мина развернула платок и чуть не разрыдалась — между складками тонкой ткани показался обломок камня, вторая половинка которого по-прежнему лежала в бельевом шкафу ее квартиры. „Найдешь вторую половинку — изменишь судьбу!“ — вспомнила Мина и сердце ее затрепыхалось. Она рывком высунулась из окошка кареты, надеясь увидеть хотя бы очертания любимого, но тщетно — его фигура уже скрылась во мраке. Мина откинулась на спинку сиденья. Несмотря на надежду, замерцавшую светом в конце туннеля, на душе у нее было горько — не то слово. Ведь она даже не сказала Антуану о том, что узнала от Виктории. Хотя, он наверняка бы не поверил ей. Ну как поверить такому бреду — камни, кровавые заклятия, да ну нафиг! Он решил бы, что они обе сбрендили, а если бы и поверил, то все равно не смог бы ничем помочь. Ее ведь и саму нет-нет, да точил червячок сомнений — а не слишком ли много она поставила на эту карту? В вопросе жизни и смерти полагаться на сверхъестественные силы, безусловно, нормально, но разумно ли?! Не зря ведь говорится — на бога надейся, а сам не плошай. Кроме того за ее домом все еще могут следить, как она проберется туда? Без помощи не обойтись, но она знала, кто ей поможет, и на сей раз это будут вполне себе земные резервы. Она дернула за колокольчик. — К Самаритянкам, пожалуйста, — попросила она, и карета покатила к опустевшему нынче монастырю, возле которого квартировал Барер. Несмотря на действительно поздний час, тот не спал. Ни Сен-Жюст, ни Робеспьер на заседании не появились. С одной стороны это выбило заговорщиков из колеи и отсрочило неминуемое осуществление их плана, но с другой озадачило Барера. Раздумывая, что могло произойти он даже не разделся, и когда раздался стук в дверь, гулко прозвучавший в ночной тишине, не слишком удивился. Такое уж нынче было время, что в любой час в твои двери могли постучать. Но увидеть на пороге Мину он, конечно же, не ожидал. И того, что она незамедлительно врежет ему по морде — тоже! От неожиданности он даже растерялся, отступая вглубь прихожей. — Не ждал, говнюк? — спросила Мина, закрывая за собой дверь. — Скрывать не буду, удивлен, — признал Барер. — Но все же рад тебя видеть. — А я вот тебя нет, — язвительно отозвалась она. — И с удовольствием задержалась бы подольше, чтобы посмотреть как тебя в телеге поволокут на Площадь Согласия. — Да за что же? — Хочешь в алфавитном порядке или в хронологическом? — осведомилась гостья. — А без разницы, валяй, — Барер уже пришел в себя, вновь обретя присутствие духа. — На тебя поглядеть — птаха божья! — скривилась Мина. — Только на сей раз покер-фейс тебе не поможет. Прежде чем твой ирландский дружок пошел на корм рыбам, он тебя с потрохами сдал и у меня на тебя улик более чем достаточно. Так что можешь продолжать делать морду тяпкой пока та морда у тебя еще есть. Я обещаю, это ненадолго. Лицо Бертрана стало серьезным. — Тогда давай договоримся — ты меня не бьешь, а я не сдам тебя дозорным, — предложил он. — В смысле? — нахмурилась Мина, но быстро догадалась. — Значит ты в курсе, что меня арестовали? Барер вместо ответа недовольно поджал губы. — И это твой ответ? — спросила она. — М-да! То есть ты знал, что мне грозит и спокойно ждал, когда мне снесут голову? Хотя чего я удивляюсь, это же ты меня послал в Корнуолл, чтобы Джеймс меня прикончил! — Ты сама виновата, — огрызнулся Бертран. — Если бы не твое упрямство, все бы не зашло так далеко. — Нормально! — фыркнула Мина. — Ты обещал быть мне другом что бы ни случилось, а как только что-то пошло не по-твоему, так я сама виновата. Да что ж ты за мудень такой? — Если бы не я, тебе десять раз уже было гнить в какой-нибудь сточной канаве, — черные глаза гасконца заблестели от негодования. — Если не умеешь быть благодарной, будь по крайней мере справедливой. — Иди-ка ты со своими нравоучениями, — не купилась Мина. — Я тебе доверяла, а ты предал меня. Да что там! Ты всех нас предал. Я-то думала, что у нас общие цели, а оказывается… — Общие цели! — презрительно бросил Барер. — Я тебе скажу какая у меня цель. Я хочу умереть естественной смертью на собственной постели и желательно в комплекте с головой, если ты понимаешь, о чем я. Потому, что из игры, в которую мы ввязались, еще никто не вышел живым. — А ты, значит, выйдешь? — Не сомневайся, — уверил он. — Только ты это вряд ли увидишь. Мина гневно засопела. — Как тебе удалось сбежать из тюрьмы? — сменил тему Барер. — Меня спас Сен-Жюст. Тонкие губы Барера искривились в усмешке. — И из-за него я пришла к тебе, — продолжала Мина. — Я знаю, что вы затеваете и знаю, что ваш план может провалиться. Барер внимательно слушал ее, не перебивая, а у нее словно слова застряли в горле. — Когда все рухнет, не трогайте его, — придушенным голосом попросила она. — Пожалуйста! — С чего ты взяла, что мне это интересно? — Тебе будет интересно содержимое папки, которую я привезла из Лондона, — ответила она. — Ее собрал Джеймс Рис и десятой части будет достаточно, чтобы потопить тебя бесповоротно. Бертран прищурился. — Не сегодня-завтра республика полетит в тартарары, и все это не будет иметь смысла. То, что грозит мне гибелью, после смены режима будет свидетельствовать в мою пользу. Так что не думай, будто я испугаюсь. Робеспьеру уже не выкарабкаться, и всем, кто был рядом, уготована его судьба. Разве что Сен-Жюст отречется от своего друга, но верить в это может лишь наивный. Выбрав его, ты поставила не на ту лошадь, Мина! — Может быть! — глухо отозвалась она. — Но его запомнят как героя. А тебя — как предателя!* Между ними опять повисло молчание. Барер вздохнул, покачав головой. — Я сделаю, что будет в моих силах**, — сказал он, наконец. — Но не ради него. Ради тебя! — Спасибо, — ответила Мина. — Папка находится в его столе, дома. На случай, если захочешь от нее избавиться. — Увидим. Но тебе нужно срочно уезжать. У тебя уже есть план, куда? — В Штаты, — сказала Мина. — Да, это правильно, — согласился Барер. — Мне нужно наведаться к себе домой. А потом я сразу же уеду. — Какое домой? — всполошился он. — Хочешь, чтобы тебя там и взяли? Немедленно в порт и чтобы даже мышь тебя не заметила. — Да не могу я! — с досадой воскликнула Мина. Она и вправду не могла уехать без камня. И объяснить Бареру, в чем дело, тоже не могла. Тот наморщил лоб. — Тебе деньги нужны? — предположил он. — Сколько? — Нет, — она отрицательно замотала головой. — Но там осталось кое-что очень важное. Если эта вещь останется в Париже, мне нет смысла уезжать. Барер обреченно вздохнул. — Упертая, настырная, глупая овца! — заключил он, надевая камзол. А через минуту она уже сидели в карете, которая везла их к дому, где квартировала Мина. Возле дома никого не было видно. Это могло означать, что наблюдение снято, а может быть шпиков просто не было видно. — Думаешь, твое исчезновение из тюрьмы уже заметили? — спросил Барер. — Наверняка да, — ответила она. — Скверно! У дома есть черный вход? — Нет. Вернее был, но сейчас заложен кирпичом. — Ну, надеюсь, ты отдаешь себе отчет, как рискуешь, — подытожил Бертран. — Сделаем так — я отвлеку консьержа, а ты потихоньку прошмыгнешь к себе, возьмешь, что там тебе надо и как можно скорее обратно. Карета будет ждать на углу, немедленно садись и уезжай без меня. И если вдруг что, я — один из тех, кто ловит тебя, имей это в виду. — Хорошо, — кивнула она. — Надо было изнасиловать тебя в ту ночь, когда ты пришла в мой дом, — сказал он. — А потом жениться как честный человек. Глядишь, ничего этого не было бы. Мина скептически подняла бровь. — Это яиц бы у тебя не было! — прервала она его рассуждения. В ответ Барер только покачал головой. — Береги себя, — его ладонь прикоснулась к ее руке. В дом он вошел первым. Мина выждала пару минут и как можно неслышнее проскользнула по ступеням на второй этаж. Она обратила внимание на то, что дверь починили. Ну как — починили! Во всяком случае она не упала на нее при попытке открыть. Скорее наоборот, когда Мина закрыла дверь, чтобы никто не заподозрил неладное, она захлопнулась так, что не торопилась поддаваться обратно. Спасибо хоть на замок никто не побеспокоился закрыть. Мина как-то выпустила из фокуса этот момент, хотя следовало бы, но к счастью на сей раз халатность домовладельца оказалась ей на руку. Комнату обыскивали, вещи беспорядочно валялись где попало. Коробку, в которой Мина хранила свои немудреные ценности, вытащили из шкафа и, не обнаружив ничего примечательного, оставили содержимое там, где упало. У нее не было фонаря, лишь лунный свет освещал комнату. Мина полезла по полу, стараясь нащупать заветный камешек. Наконец ей это удалось. Она подняла находку, поднесла ее поближе к глазам, убеждаясь, что это действительно он, но не успела обрадоваться, как в дверь громко и властно постучали. — Именем республики, откройте, — крикнул мужской голос. Мина подскочила с колен. Она так увлеклась поисками, что перестала обращать внимание на происходящее вне квартиры, кроме того пришедшие, чтобы не спугнуть беглянку, подошли как можно тише. Дверь снова содрогнулась от ударов и Мина поняла, что высадить ее не составит труда. Она оглянулась, соображая, куда деваться, но на самом деле вариантов не было, только через окно. Рванув ставень, она без раздумий перелезла через подоконник, нащупывая под ногами опору. Недалеко от окна располагался водосточный желоб, дотянувшись до него, она могла бы скатиться вниз по трубе. Для этого ей пришлось переложить камешек из одной руки в другую и когда она ухватилась за желоб, дверь не выдержала мощного удара с другой стороны и рухнула в комнату, впуская тех, кто явился ее задержать. Нога Мины соскользнула с грани черепицы, и все тело пронизала резкая боль, заставившая ее разжать руку, которая сжимала край подоконника и, что было хуже всего — выпустить переложенный в неё камень. Камень со стуком упал с подоконника на пол. — Держи ее, — крикнул один из жандармов и несколько человек ринулись к окну. Мина дернулась было по направлению, в котором укатилась ее драгоценная добыча, но сейчас дорога была каждая секунда. Задержись она хоть на мгновение и ее схватят и тогда конец всему. Зажмурившись, она скользнула вниз по желобу, в секунду очутившись на земле и, превозмогая боль в колене, приволакивая ногу, побежала к карете, дожидавшейся на углу. — К Северной заставе, — велела она кучеру, запрыгивая на подножку. — Скорее, — раздался громкий голос Барера со второго этажа. — Она наверняка направляется к Западной заставе. И хотя не было никакой гарантии, что жандармы появились в доме без участия коварного гасконца, все же ей следовало поблагодарить его за помощь, которая позволяла ей выиграть время и уйти от погони. И все же каждый оборот колеса причинял ей боль — чем дальше она уезжала от этого места, тем шире разверзалась пропасть между ней и Сен-Жюстом, тем меньше надежды оставалось на то, что она выполнит свое предназначение и разрушит заклятье, наложенное на них ослепленной любовью Викторией. Ей хотелось повернуть карету, вернуться в дом в надежде, что как-нибудь удастся проникнуть внутрь, но это было равносильно самоубийству, а умирать не хотелось. Мина в отчаянии опустила голову, закрывая лицо ладонями. — Тебе тяжело, дитя мое? — внезапно раздался женский голос рядом. Мина вздрогнула от неожиданности. Резко выпрямившись на сиденье, она во все глаза уставилась в направлении, откуда донеслись эти слова. Напротив нее сидела ее бабушка. Она совсем не припоминала бестелесный призрак, ее тело колыхалось в такт движению кареты, кожа имела нормальный цвет, а каштановые волосы почти без седины лежали ретро-волнами; она всегда носила такую укладку. — Это конец? — спросила Мина, не поприветствовав родственницу. — Чего-то конец, — туманно ответила старуха. — Чего-то начало. — К черту твои ребусы, — огрызнулась Мина. — Он сказал: «Найдешь камень — изменишь судьбу!» А я нашла… — Но ты ведь не спросила, чью судьбу, — возразила женщина. — Что если свою? — Значит все это обман? Старуха вздохнула. — У всего есть цена, девочка моя. За некоторые желание отдают душу. Но у тебя очень могущественный хранитель, он не отдал тебя, сделка не состоялась. — И что будет теперь? — Чему быть, того не миновать, — снова напустила туману бабка. — А цена крови? — вспомнила Мина. — За что была уплачена она? — Ты видела больше, чем положено смертным, — сказала старуха. — И вернулась назад. Мина почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. — Я не хочу назад, зная, что все потеряно, — всхлипнула она. — Пока живешь — не все потеряно, — бабушка поглядела на нее ласково. — Видишь сама, что и смерть — не конец. — Но что если эта петля никогда не закончится? — голос Мины звучал сдавленно. – Гони судьбу в дверь, а она заберется в окно, — отозвалась старуха. — Но как? — на ее вопль отчаяния не последовало ответа. Цокот копыт стал гулким — карета въехала на мост. Мина вынула из кармана камень. — Если я ничего не могу изменить, то хочу забыть, — мрачно сказала она. С этими словами она размахнулась и выбросила камень в окно кареты. Злополучный обломок с сочным звуком плюхнулся в воду, теряясь в темных, мутных водах притока Сены. Старуха посмотрела на внучку с тем выражением, с которым учительница в школе глядит на тупого ученика. — Иди сюда, — со вздохом позвала она внучку, открывая объятия. Мина скользнула на колени перед ней, обхватывая руками ее полную фигуру, изумляясь тому, какая та на ощупь мягкая, теплая. Бабушка обняла ее, привлекая к себе, гладя по волосам. Укачивая ее словно маленькую, она принялась напевать какую-то песню. «Раскаленным солнцем сжигая кожу, Ветер сушит слезы и ранит веки. Ты героем был — стал теперь ничтожен, Ты ушел в закат, ты ушел навеки. Я спрошу ветра севера и юга Как разрушить скорбь — я не знаю правил! Не бывало в мире вернее друга, Так зачем теперь ты меня оставил?» Мина вдруг поняла, что за песню напевает ее бабушка. Это был «Плач Гильгамеша об Энкиду» Канцлера Ги. Плач человека об ушедшем навеки товарище, о том, с кем слился душой воедино, вступая в ту степень родства, когда радость и боль — пополам, ради кого бы пошел на край света в поисках средства вернуть, воскресить, изменить судьбу… Это было слишком! Без того уже едва сдерживавшаяся Мина, разразилась рыданиями, уткнувшись в колени старой женщины. «Я закрыл глаза, позабыв про смелость. Нити всех дорог — у твоей могилы. Я не знаю сам, что теперь мне делать, Разве клясть богов в недостатке силы. Я твое опять повторяю имя — Лишь кедровый лес отзовется плачем. Время двинуть вспять — пусть оно застынет, Знай, что будет так и никак иначе». Слезы, крупные как горох, катились по ее щекам, заливая ткань юбки старой женщины. Спина ее дрожала от рыданий, но плакала она тихо, по многолетней привычке, чтобы никого не потревожить. Гнетущее чувство овладело ею, ядом горечи расползаясь по венам, нашептывая, что все кончено, они проиграли, она больше никогда не взглянет в синие глаза Антуана и когда много-много лет спустя спросят, выслушав рассказ об ее похождениях: « А что было потом?», она ответит словами леди Гамильтон: «Ничего! Не было никакого потом!»*** Бабушка гладила ее, не мешая изливать горе, позволяя душе умыться в этих слезах, вновь обрести чистоту и ясность. Это только слезы, всего лишь вода, которая дарит живому жизнь, а мертвому — забвение. Но ведь и смерть — еще не конец, и в смерти мы живы, а чему быть, того не миновать и кровь уже пролилась, уплатив все долги, закрыв все счета. Плачь, девочка моя, плачь! Это только вода! Только вода! «Вновь пускаться в бег до окраин света, Пусть не привыкать — далека дорога. Ты меня во сне ожидаешь где-то, Для тебя смогу стать сильнее Бога. Расцветает солнце бутоном светлым, Видишь, в небеса улетает сокол. Я приду к тебе по воде и пеплу, Я приду к тебе по осколкам стекол». Голос старухи становился все глуше, словно бы доносился откуда-то издалека. Лицо Мины раскраснелось от слез, они уже не обжигали ее щеки, а струились нескончаемым потоком по мере того как она будто бы проваливалась в какую-то пустоту, мягкую и теплую словно вата. Вдруг ее сильно тряхнуло — очевидно, карета наехала колесом на какой-нибудь булыжник — выдергивая ее сознание из обволакивающего вакуума, а следом за этим еще раз и еще… — Мама! — настойчиво и встревоженно звал ее высокий детский голос. Мина открыла глаза. Она лежала в своей кровати с электронной книгой, которая выскользнула из рук на покрывало, а рядом, обеспокоенно глядя на нее, стояла одна из ее дочерей. — Ты почему плачешь? — спросила девочка. — Я не плачу, — ответила она — Попало в глаз, видимо, что-то! А чего это вы все на мультики таращитесь? Совсем обалдели уже со своим сериалом. А ну-ка вырубай машину! Спать! Она встала, чтобы приглядеть за процессом вечерней гигиены, уложила детей в постель, пожелав им спокойной ночи, но чувствовала себя при этом как-то странно. Ей не давало покоя чувство, словно она забыла что-то важное, но, конечно же, она не могла вспомнить, что. — Вот говорят же, что нельзя спать при закате, — ворчала она сидя у окошка и вглядываясь куда-то в темноту, в очертания ночного города, в его огни, вереницей уходящие вдаль, хранящие память о прошлом и приподнимая непроницаемую завесу будущего.