Дожить до термидора

Он даже читать бареровы каракули не стал. Зачем, раз и так все за него решили? Но на этот раз он использует свою капитуляцию с пользой и, войдя в доверие к предателям, разрушит их планы, что бы на это ни сказал Максимилиан. С тем действительно творилось совсем неладное. Он не ходил на заседания, отгородился ото всех, а когда появлялся, чаще всего его присутствие оборачивалось скандалом. В дела при этом он не вникал, создавалось впечатление, что он встает в оппозицию не потому что, а вопреки. Это, естественно, действовало на нервы коллегам, взвинченные, они начинали переходить на личности. «Вот видишь,- жаловался он Сен-Жюсту, — они так ненавидят меня, что готовы на что угодно, только бы уничтожить, пользуясь моим слабым здоровьем». А на самом деле пока Робеспьера не было, Комитет делал свое дело, пусть не всегда идеально, но без склок и разногласий. Приходилось признать, что в чем-то Барер все же прав и перемены на посту вождя революции неминуемы. А раз нельзя избежать, то нужно хотя бы минимизировать ущерб, рассуждал разум Антуана. Это несколько примиряло его с этической дилеммой. Полностью избавится от гадкого чувства все-таки не удавалось. До заседания Конвента оставалось часа четыре, и он решил больше не думать об этом. Он направился в конюшню, велел оседлать лошадь, которую всегда брал и отправился на прогулку верхом. Езда всегда помогала ему вычистить мусор из головы, успокаивала и, как правило, потом ему удавалось принимать решения если не верные, то хотя бы такие, которые не повергали его в состояние внутреннего раздрая. Вот и теперь, наскакавшись вдоволь, и пустив лошадь шагом, он вдруг подумал, что не худо бы проверить, что готовит Робеспьер для сегодняшнего заседания. Конечно не факт, что скрытный Максимилиан захочет посвятить коллегу в детали, но, возможно ведь всякое, а про всякое лучше знать заранее. Антуан повернул коня на улицу Сент-Оноре. Робеспьер был дома, но как раз занят – принимал посетителя. Ввиду летней жары в доме было душно и Сен-Жюст решил подождать во дворе. Двор дома Дюпле был со всех сторон огорожен строениями и использовался для столярных работ, но сейчас работников там не было – ремесло переживало непростые времена, заказов почти не было и Морис Дюпле был вынужден распустить штат. Сейчас здесь хлопотала только Элиза, развешивая выстиранное белье и время от времени поглядывая в сторону навеса, где в тени, в колыбельке спал маленький Филипп. — Здравствуй! – сказал Антуан негромко, чтобы не потревожить ребенка. — А, это ты, Флорель! – обернулась к нему Элиза, улыбнувшись. Антуан не видел ее больше месяца и не мог не заметить, как она изменилась за такой короткий срок. Куда подевалась прежняя хохотушка с румяными щечками и задорным блеском в глазах? Лицо ее осунулось, залегли складки, оно стало печальным. Как будто у тебя по-другому, укорил себя Сен-Жюст. Но все-таки на женщинах это почему-то заметнее. — Как поживаешь, Элиза? – спросил он. — Да все хорошо, — пожала плечами та. — Ты стал к нам редко заходить. — Сейчас так много дел, — ответил Сен-Жюст. — Филипп то же самое говорит, — кивнула Элиза. — Ну вот видишь! Они замолчали. Как-то не клеился сегодня разговор. Элиза вошла под навес, поправила простынку ребенку. — Не знаешь, кто у Максимилиана? – тихо спросил Антуан. — Сийес, — ответила Элиза. – Уже час там сидит. — Видимо, им есть о чем поговорить. Часто он тут бывает? — Через день точно. Запрутся и часами о чем-то беседуют. А когда уходит, Максимилиан словно не в себе. — В смысле? — Возбужден. Кричит. Когда он такой, с ним можно только соглашаться и делать, как велит, иначе становится злым. — Что отец на это говорит? – нахмурился Антуан. — Отец молчит, — вздохнула Элиза. — Раньше хоть как-то вступался, а теперь словно боится его. Зато мать во всем поддакивает Максимилиану. Неизвестно, кто из них двоих ведет себя противнее. — Твой муж знает об этом? Вместо ответа Элиза поджала губы и на глазах у нее показались слезы. — Что-то случилось? – обеспокоился Антуан. — Вчера он сказал, что если бы не ребенок, он пустил бы себе пулю в лоб*, — дрогнувшим голосом сказала она. — Ну, это он сгоряча! Не подумав! — Флорель, неужели все и впрямь так плохо? Антуан вздохнул. Конечно, Филипп психанул. Зачем говорить такое жене? Разве она сможет что-то исправить? Только расстроится, молоко пропадет. Он бережно взял Элизу за руки и заставил сесть на лавку. — Не злись! – он опустился перед нею на корточки, держа ее ладони в своих. — Ты же знаешь, Филипп любит тебя больше жизни. Разве он хотел бы хоть чем-то причинить тебе боль? У него просто сдали нервы, у всех сейчас так. — Ах, Флорель, я опасаюсь самого плохого, — всхлипнула она. — Не бойся, — ободрил ее Антуан. — Республика слегка потеряла курс, но сегодня Максимилиан будет выступать в Конвенте, и я обещаю, нам удастся вывернуть в нужное русло. — Максимилиан не может сегодня нигде выступать, — возразила Элиза. — Почему? — Да ведь он второй день пластом лежит. В ответ на изумленное выражение лица Сен-Жюста она пояснила. — Вчера ни с того ни с сего упал в обморок. Пришел доктор, сказал — нервное истощение. С тех пор лежит, встает только по нужде и то без помощи двух шагов не сделает. Антуан резко поднялся с корточек. — Я пойду к нему, — сказал он. – Элиза, ты могла бы задержать Сийеса, если тот соберется уходить? — Если это нужно, то постараюсь. — Очень нужно, — уверил ее Антуан. – Любой ценой удержи его здесь, пока я не выйду от Робеспьера… Подойдя к двери комнаты, которую занимал Робеспьер, он постучал. — Войдите, — послышался из-за двери слабый сиплый голос. Сен-Жюст вошел. На постели лежал Максимилиан. Несмотря на летнюю жару он был укрыт одеялом и лицо у него было восковое. Рядом с постелью сидел невысокий сутулый мужчина в темной одежде – Сийес. — Здравствуй, — сказал Робеспьер. — Мы как раз закончили. Благодарю вас, друг мой, — обратился он к Сийесу. — Обсудим это в следующий раз. Сийес молча кивнул, поднимаясь. Проходя мимо Антуана, он бросил на него досадливый взгляд и бесшумно покинул комнату. — Ты пришел по делу или просто? – спросил Максимилиан, когда за бывшим аббатом закрылась дверь. — Ты не появляешься в Комитете, — ответил Сен-Жюст. — Решил проверить, как ты. — А я, видишь, расхворался не ко времени, — отозвался Робеспьер. — Но моя болезнь не дает преимущества нашим врагам. — Сегодня заседание Конвента, — словно невзначай напомнил Антуан. — Да, я помню, — Робеспьер поморщился, словно у него заболел зуб. — Надо же было слечь именно сейчас. — Ты собирался сделать какое-то заявление? — продолжал выпытывать Антуан. — И сделаю, как только попустит, — бледные губы Максимилиана сжались в тонкую линию. — И горько заплачут те, кто собирался поживиться нашей славой. — Можно почитать? – поинтересовался Антуан, зная, что Робеспьер никогда не выступает спонтанно и всегда читает с листа. — Наберись терпения, Флорель, — отказал тот и внезапно спросил. — Как Мина? — Мина? – от неожиданности у Антуана получилось удивиться весьма искренне. — Я не видел ее с тех пор, когда она вернулась из Лондона. Почему ты вспомнил? — Да так, — уклончиво ответил Максимилиан. — Ты, стало быть, не знаешь, где она? — Нет. — Вот и славно, вот и хорошо, — кивнул Робеспьер, бросив взгляд на часы. — Однако, тебе пора. Скоро начнется заседание. Из комнаты Робеспьера Сен-Жюст выходил несколько обескураженный. Знает ли Барер о том, что Максимилиан болен и выступление не состоится? Если знает, то почему соврал? Если нет, то почему Сийес утаил это? В том, что Барера информирует именно Сийес, сомнений не было. Впрочем, это он быстро выяснит. Элиза сдержала слово и, проходя через двор, Антуан застал ее беседующей с бывшим священнослужителем. Видно было, что беседа не доставляет тому особого удовольствия, но вырваться из под прицела гражданки Леба было не так уж просто. Сен-Жюст мысленно поблагодарил жену друга, а вслух произнес: — А, хорошо, что вы задержались, мне как раз нужно перекинуться с вами парой слов. Ты ведь не возражаешь, Элиза? И не дождавшись ответа он железной рукой подхватил Сийеса под локоть, выволакивая того на улицу. Внешне все выглядело вполне благопристойно и даже когда Сен-Жюст толкнул спутника к стенке, заросшей плющом и оперся рукой над его плечом, складывалось впечатление, что собеседники просто остановились передохнуть. — И о чем таком вы договаривались? – фальшиво-миролюбивым тоном начал Сен-Жюст. — А разве гражданин Робеспьер не сказал вам? — Стал бы я вас иначе беспокоить! — Ну, стало быть, и мне ни к чему болтать, — проворковал Сийес. Ноздри Антуана раздулись. Он схватил Сийеса за плечи и хорошенько тряхнул. — Вы, однако, шутить намерены, — прошипел он. – Похоже вы забыли, что Сен-Жюст известен своим отсутствием чувства юмора. Выкладывайте, о чем вы сговариваетесь, или дальше разговаривать будем в камере. — Напугать хотите? Не выйдет, нет у вас ничего против меня. — Зато я знаю, у кого есть, — оскалился Антуан. — Сегодня вечером я поддержу в Конвенте Барера, а через него тех, кто собирается свергнуть Робеспьера. И я не собираюсь продать душу этому сатане задешево. Барер мне все про вас выложит, а там уж можете молчать сколько вздумается. Щуплая фигура Сийеса напряглась. — Мне до трех считать? — снова тряхнул его Сен-Жюст. — Или одного раза достаточно? — Робеспьер собирается выступить в Клубе Якобинцев, поднять Парижскую Коммуну и провозгласить себя диктатором. Ему известны имена тех, кто интригует против него, все они будут арестованы и казнены без суда. Так что советовал бы вам, гражданин, держаться от Барера подальше. — Он знает, о том, что Максимилиан не появится сегодня в Конвенте? — Нет, — ответил Сийес. — Но вы же на него работаете! — воскликнул Антуан. — Зачем вы обманули его? Челюсти бывшего аббата сжались так, что можно было выломать все зубы. — Потому, что он обманул меня, — не глядя на Сен-Жюста ответил Сийес. — Он обещал мне кое-что и не сдержал слова. — И что же вам Барер обещал? Сийес страдальчески прикрыл глаза. — Вы знаете, как это – любить? – спросил он и, не дожидаясь ответа оторопевшего Антуана, продолжил. — Можете не говорить, я и так в курсе, что знаете. А я не знал! До революции я был священником, которому человеческие страсти были чужды. Республика сорвала с меня сутану, дала возможность познать мирские радости и свела с той, которая стала мне дороже жизни, чести, доброго имени и загробного спасения. Но счастье оказалось лишь призраком — женщина, которую я полюбил, оказалась в рабстве. — Это негритянка что ли? – уточнил Сен-Жюст. — Какая негритянка, вы в своем уме? — отмахнулся Сийес. — Она работает в публичном доме, который содержит Барер. Этот мерзкий пройдоха держит ее в сексуальном рабстве. Я хотел выкупить ее, но Барер не согласился взять деньгами. Вместо этого он потребовал от меня неких услуг, обещав, что если я исполню все его требования, то он отпустит мою любимую. — И не отпустил? — начал догадываться Антуан. — Мне следовало сразу заподозрить подвох, — скрипнул зубами Сийес. — Когда у меня что-то выходило плохо, Барер наказывал меня тем, что нарочно посылал ее к другим клиентам. Вы не представляете, что за ад я переживал. И, конечно, впредь старался действовать без ошибок, только чтобы моя драгоценная Николетт была моей. — Сийес, — Сен-Жюст покачал головой. — Ваша Николетт — такая же гражданка, как и все мы. Она не принадлежит ни Бареру, ни кому бы то ни было, и если бы хотела, то сто раз могла уйти с вами. — Что вы понимаете? — раздраженно отозвался Сийес. — Она напугана. Барер так запугал ее, что она боится сделать хоть какой-то решительный шаг. Будь на месте Сен-Жюста Мина, она расхохоталась бы Сийесу в лицо. Разумеется, Барер мог обзавестись новенькой, но среди прежних проституток, знакомых Мине, только одна звалась именем Николетт и она-то точно не напоминала напуганную пташку. Однако, Сен-Жюсту это было неизвестно, поэтому он спросил иначе: — Вы лгали и предавали, из-за вас лилась кровь и падали головы. И все это ради любви продажной женщины? — Не вам меня судить, — огрызнулся Сийес. — Если вам плевать, что станет с женщиной, которая поверила вам, то мне — нет. — О чем вы? — О женщине, которую вы выдавали за мужчину, — прищурился Сийес. – Которая шпионила для вашего Комитета, и которую не сегодня-завтра прикончат, как бродячую собаку, но до которой вам нет никакого дела. — Что вам известно о ней? — сердце Антуана ухнуло куда-то вниз. — Говорите, или я вдолблю ваш лживый язык вам в глотку. — Что, больно слышать правду? — не испугался Сийес, но Сен-Жюст так приложил его к стенке, что на пару секунд он забыл как дышать. — Ну? — прорычал Антуан. — Робеспьер ненавидит ее, — просипел Сийес. – Когда он упоминал ее имя, словно сам дьявол вселялся в него. Два дня назад я застал его в необыкновенно радостном настроении и он поделился со мной причиной — женщина, которая отравляла его существование, задержана и будет казнена среди прочих преступников. — Для этого пришлось бы срочно вносить ее имя в список осужденных на казнь. — Ее имя вносится в новый список каждый день, — ответил Сийес. — Заранее. Антуан выпустил плечи Сийеса. Списки он не читал. Более того, после отъезда Мины в Блеранкур он не подписал ни одной «амальгамы», решив, что хватит с него. Но их составлял Тюилье, повторяющееся из раза в раз имя не могло его не насторожить, тем более, он знал, о ком речь. Но не сказал! Антуан круто развернул на каблуках. — Прошу вас, не говорите Бареру, — взмолился Сийес. — Если он узнает, что я все выболтал… Но Антуан не слушал его. Вскочив на коня, он не щадя боков животного, помчался во Дворец Равенства, надеясь застать на месте вероломного товарища и удача оказалась на его стороне — Виктор Тюилье был еще на службе. — Где она? — без предисловий спросил Сен-Жюст. — Кто? – изумился Тюилье. — Мина, — голос Антуана наполнился сталью. — Или скажешь, что понятия не имеешь? Тюилье было набрал в грудь воздуха, но вдруг сдулся. — Я так и знал, что это скверно кончится, — сказал он сокрушенно. — Еще заплачь, — ледяным тоном предложил Сен-Жюст. — Антуан, позволь мне все тебе объяснить. — Некогда, — бросил тот. — Да и ни к чему. Тебе ведь Робеспьер велел помалкивать? — Да, — по лицу Тюилье было видно, что он и впрямь сожалеет. — Прости, я испугался. Я трус! — Позже разберемся. Она еще жива? — Да, — кивнул Виктор. — В списке на завтрашний день снова есть ее имя. — Где она? — Антуан, — Тюилье даже зажмурился. — Если я тебе скажу, мне конец. — Тебе конец если не скажешь, — рявкнул Сен-Жюст. — Хотя бы сдохни мужчиной! Тюилье издал отчаянный вздох. — За что мне все это только? — сказал он. – Лучше бы я сидел в Нуайоне за конторкой и переписывал скучные бумажки о краже корзины репчатого лука! В Консьержери она. Мысли Антуана понеслись словно на крыльях. Раз ее имя в списке каждый день, значит, ждут, когда поймают. Она в Консьержери, стало быть поймали и долго ее там держать точно не будут. Сен-Жюст бросил взгляд на часы. Через четверть часа начиналось заседание Конвента! Черт! — Куда ты? — крикнул ему вслед Тюилье, но Сен-Жюст больше не обращал на него внимания. Он велел как можно скорее заложить легкую карету и помчался к зданию тюрьмы. О том, чем может обернуться его отсутствие на заседании, он старался не думать. Он велел кучеру дожидаться у бокового входа, а сам отправился к дежурному и осведомился, где находится арестованный по имени Андре Ришбур. — А вам на что? — не слишком вежливо спросил жандарм, сидевший за рабочим столом, на котором помимо бумаг красовался небольшой бронзовый бюст Неподкупного. — Этот человек — мой информатор, — не дрогнув соврал Сен-Жюст. — Его задержали по ошибке. — Его задержали по приказу Робеспьера, с особым распоряжением посторонних к нему не пускать. — Вам известно, кто я? — спросил Антуан, уязвленный статусом «постороннего». — Известно, — кивнул дежурный. — Значит не ломайте тут комедию. Мне нужно срочно видеть гражданина Ришбура. — Не велено! — нагло глядя ему в глаза ответил жандарм. Пришлось сломать ему нос. Хорошо хоть время было позднее и в караульном помещении они были одни. Жандарм схватился за лицо, которое мгновенно залило кровью. — Ты, сволочь, похоже, берега попутал, — ледяным от ярости голосом проговорил Антуан. — Говори бегом, где арестованный, пока все остальное цело. — В одиночке в западном крыле, — простонал дежурный. — Ключ! — потребовал Сен-Жюст. Пачкая связку кровью, дежурный отцепил нужный ключ. Антуан уже собирался было выйти, но притормозил, что-то прикидывая. Развернувшись к дежурному, который охая ощупывал пострадавшее место, он подхватил бронзовый бюстик и, замахнувшись, стукнул жандарма по голове. Тот, не отнимая рук от лица, распластался по столу. — Только дурак усомнится в твердости Робеспьера, — нравоучительно сказал Сен-Жюст, прихватывая для верности целую связку ключей. Западное крыло тюрьмы было несложно отыскать — персонал менялся настолько часто, что пришлось разместить везде указатели. Одиночных камер в каждом крыле имелось всего четыре и хотя ни одна не пустовала, Мину он нашел быстро. Когда в замке повернулся ключ, она вздрогнула, решив, что за ней пришел конвой. Ей инстинктивно захотелось сжаться, спрятаться в углу, но она заставила себя подняться, решив, что если пришла ее смерть, встретить ее, не пряча глаз. Каково же было ее удивление, когда на пороге камеры она увидала не жандармов, а Сен-Жюста. — Луи, — воскликнула она, бросившись к нему. — Скорее, — он схватил ее за руку, увлекая за собой. — Бежим! Бежать у нее получалось плохо. При падении Драко придавил ей ногу и вывих причинял весьма ощутимую боль. Оглядываясь по сторонам Антуан то и дело подгонял ее, пока они не оказались на улице. Сен-Жюст затолкал Мину в карету, захлопнул дверь и дернул колокольчик, подавая знак кучеру. Карета дернулась с места, Мина охнула и не придержи ее Антуан, непременно бы свалилась с лавки, но он уже прижимал ее к себе, покрывая быстрыми поцелуями ее грязную щеку, лоб, волосы. При падении она отшибла себе весь бок и теперь замирала, задерживая дыхание, когда Антуан сжимал ее слишком сильно, но не отстранялась, не возражала и только когда карета подскочила на ухабе, все же заметно сморщилась. — Что? – заметил это Сен-Жюст. – Больно? Тебя били? — Нет, — покачала головой Мина. — Я упала. И она рассказала, что произошло. — Они говорили, что это приказ Робеспьера, — сказала Мина. — Он знает о том, что ты сделал? — Нет, — ответил Антуан. — Иначе мы бы не бежали как воришки. — А когда узнает, то будет в ярости, — в отчаянии заключила она. — Ах, Антуан, что же ты натворил?! Сен-Жюст осторожно выпустил ее из объятий, опустив голову и кусая губы. Мина права — Робеспьер будет в бешенстве. Но сейчас это уже не имело значения, дело сделано. Не оставлять же ее дожидаться казни в Консьержери. Однако, вытащив Мину из камеры он еще не выиграл, теперь нужно было сделать так, чтобы костлявая рука смерти не отыскала ее. — Тебе нельзя здесь оставаться, — он поднял голову. — Ты поедешь в ближайший порт, а оттуда отправишься в Новый Свет. Тебе нужны будут деньги и документы, но это не твоя забота, я найду. — Ты поедешь со мной? — спросила она. Он промолчал. — Тогда я никуда не еду, — упрямо заявила Мина. — Мина! — в голосе Сен-Жюста послышались нотки упрека. — Я никогда не заставляла тебя делать выбор, зная как тебе будет тяжело, — ответила она. – Но сейчас тебе придется выбрать между мной и Робеспьером, иначе можешь прямо сейчас поворачивать обратно. Сен-Жюст вздохнул. Ослиное упрямство Мины всегда доводило его до белого каления, и он понимал, что уговорить ее просто так ему не удастся так как даже под страхом смерти она не уступит со своего. Но согласиться на ее условие он не мог. Или мог бы? Да мог бы, конечно! Ему осточертел Париж с его серостью, нищетой и смертью, ему надоела бесконечная война, а Конвент с его беспощадной грызней за власть под покровом пролетарских лозунгов не просто надоел – наостопиздел! Он мог бы сесть на ближайший корабль и уплыть от всего этого за океан. Там они с Миной будут в безопасности, смогут быть вместе, не страшась никого, они будут честно трудиться и жить простыми радостями, у них родятся дети и они будут безоблачно счастливы. До того дня, когда Сен-Жюст не пустит себе пулю в лоб, снедаемый угрызениями совести при взгляде на свои руки, с которых ему никогда не смыть кровь все тех людей, которые пострадали по его вине. Еще полдня назад, слушая предложение Барера, он воображал, что у него есть выбор. Теперь же до него совершенно однозначно дошло, что выбора нет. В данный момент он — единственный, кто может остановить бесчинства Робеспьера и если он не вступит в борьбу, то республика обречена на крах. Что последует за этим, ему было ясно как день. Новые чистки, репрессии тех, кто вчера еще был на коне, новая кровь, анархия и весь беспредел, который с этим связан. Он содрогнулся от мысли, что в той же камере, откуда он только что вызволил Мину, может оказаться кто-то из его семьи, а так скорее всего и случится и самозваные следователи будут с особой жестокостью глумиться над его сестрой, которая виновна только в том, что ее брат предпочел сбежать. Впрочем, даже если он будет бороться, то гарантии, что победит нет. Тут шансы были предельно равны – пятьдесят на пятьдесят. Но пока есть надежда на спасение, он не имеет права бросить все и уехать. Потом, когда ситуация успокоится (если, успокоится!), он присоединится к Мине с чистой совестью, потому, что ей в любом случае нельзя оставаться здесь. — Я выбираю тебя, — сказал он наконец. Мина внимательно смотрела на него, выжидая, что тот скажет. — Я пролил бы за тебя кровь до последней капли, но сейчас это не спасло бы тебя, — продолжал он. — Но я знаю, как поступить. Это будет стоить мне чести, но это хорошая цена, Мина, ибо ты стоишь дороже. Он вкратце изложил, что собирается делать. Мина не перебивала его. Когда он договорил, она в отчаянии закрыла лицо руками. — А что если твой план не сработает? — дрогнувшим голосом спросила она. — Что тогда? Антуан бережно отнял ее ладони от лица. — Мина, — сказал он неожиданно мягко. — Я никогда не говорил тебе, но ты должна это знать. Я люблю тебя! Когда-то я думал, что могу прожить без любви, но не перенесу бесчестия. Сейчас я понимаю, что был глуп. Никакая цена не будет слишком высока за то, что тебе дороже собственной крови. За тебя, Мина! Я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы все закончилось хорошо. Ты должна поверить мне и быть храброй. Ты всегда была отважной! Будь же такой и сейчас, это придаст мне сил, чтобы бороться. Мина сжала зубы, чтобы не позволить себе заплакать. — Что мне нужно делать? — глухим голосом спросила она. — Поезжай в Кале, — сказал Сен-Жюст, расстегивая новенький ярко-синий редингот с кроваво-красной кокардой на лацкане и накидывая его Мине на плечи. — Я останусь в Париже, раздобуду для тебя документы и деньги и пришлю надежного человека. Жди у складов в порту, по этой одежде он найдет и узнает тебя. Потом садись на корабль и плыви в Новый свет, а оттуда пошли мне весточку. Сделаешь так, как я прошу? Мина кивнула. Антуан дернул за колокольчик, останавливая карету. — Луи, — с мольбой протянула она к нему руки, когда он открыл дверцу. Антуан обнял ее, крепко целуя в губы. — Ничего не бойся, любимая, — сказал он, вкладывая ей в руку какой-то небольшой предмет, завернутый в носовой платок. – Что бы ни случилось, мы будем вместе. В вечности и на небесах!