Следователь из Петербурга

— Записывайте же быстрее. Я раньше дело раскрою, чем вы допишете. Молодой писарь, совсем недавно поступивший на службу, поспешно опускает взгляд и берется за перо. Злится господин следователь, будто не поножовщину обычную тут обнаружили, этакое запутанное преступление. В любой корчме по ночам такие дела валяются, эка невидаль. Ну да ладно, его дело маленькое - слушать да записывать. А ведь этот следователь, Николай Васильевич, презанятнейший субъект. Пару лет назад трудился себе таким же писарем в Третьем отделении, звезд с неба не хватал, вполне себе средний, даже ниже среднего, человек. А потом уехал на расследование в сельскую глухомань, резали там кого, вроде, и раскрыл такую цепочку, что на много лет назад тянулась. Там каторжник на каторжнике, а не село по отчетам выглядело. А по возвращении в Петербург стал просто чудеса творить, убийц ловил одного за другим, чин повыше получил, вышагивает теперь гордо в своем пальто с красной подкладой, важный господин. Сам Николай Васильевич не так бы описал те пару лет, что прошли со времен Диканьки. Покидая проклятое село, провожаемый мрачными взглядами людей, он больше не боялся нечисти. Это нечисть боялась его. В Петербурге его приняли сдержанно, но вскоре оценили мастерство, с которым он разгадывал самые сложные головоломки. Господин Гоголь вернулся в свое родовое гнездо, которое хранило воспоминания о его неудачном романе в стихах, превращенном в пепел и засыпанном пылью. И бутылка лежала все там же на полу, и обожженный переплет на кресле, и следы ног все еще были отчетливо видны на том месте, где стоял Яков Петрович. — Все записали? Николай Васильевич ткнул мысом сапога труп, окоченевший на морозе в проулке, отогнал голодную собаку, которая уже готова была вцепиться в мертвое тело зубами. Что он здесь делал? Сам ведь вызвался с утра пораньше, все еще удивились: на такую ерунду да лично выезжать. Да только на службе сидеть мочи не было. Ведь едва он в себя пришел, силу свою нечеловеческую подчинил да успокоил, зажил по-новому, без попыток писать стишки курам на смех, как снова его мир пошатнулся. Переполошив все Третье отделение и половину столицы, нежданно-негаданно в Петербурге объявился Яков Петрович Гуро. Собственной ожившей персоной. Все об этом только и говорили, тем более, что Гуро очень быстро опознали, признали живым и вернули чин и место на службе. Потому-то Николай Васильевич так поспешно уехал утром, чтобы не столкнуться с Яковом где-нибудь в коридоре. Если говорить откровенно, Гоголю совсем не было по душе возвращение знаменитого следователя. Он слишком много сил положил, чтобы пережить его потерю, и сейчас скорее чувствовал себя обманутым, одураченным, нежели счастливым. В глубине души он ждал, что Гуро приедет объясниться или хотя бы просто по старой памяти поприветствовать его. Николай Васильевич вернул бы ему его сундучок и вероятно простил, только никаких визитов не последовало. Помяни черта. — Николай Васильевич! Сколько лет, сколько зим! По правде говоря, Гоголь думал, что не узнает этот голос, с годами воспоминания подстерлись. Но узнал. И в груди сжалось все так, что, думал, рухнет тут же замертво, рядом с окоченевшим купцом с тремя ножевыми ранениями в спине. А голос все такой же бодрый, как и раньше. Что спросил-то? Сколько лет, зим? Николай Васильевич легко сможет на это ответить, у него все подсчитано. Оборачивается, глядит с прищуром, словно не узнал, а потом только отвечает. — Яков Петрович! Вот так неожиданность. Давненько не видел вас в Петербурге, — улыбка на лице Гуро тухнет сразу, словно не этого он ожидал. — По делам отсутствовали аль решили обстановку сменить? — Обстоятельства так сложились, милейший Николай Васильевич. Гоголь ему в глаза не смотрит, опасается, держит взгляд на подбородке, на улыбке натянутой. Гуро снова в красном, перстень на месте и трость его с птичьей головой. Такое сильное дежавю, что, помани его Яков Петрович протоколы писать, выхватит у своего писаря чернила да бумагу и помчится за ним, ссутулившись. — Холодная нынче погода в столице стоит. Николай аж голову поднял и в глаза следователю уставился. Ни разу про погоду словом не обмолвился, сколько знакомы были, а тут как господа дворяне меж собой заговорил. Глаза у Гуро все такие же хитрые, блестящие, словно вопрошающие: а как теперь ты поступишь? — Довольно холодная, пожалуй. Но вы же, Яков Петрович, у нас не боитесь ни мороза, ни…огня, как всем известно. Яков стал совсем мрачен. — Мда… Я, собственно, по какому вопросу к вам сюда приехал. Тот кабинет, где вы нынче распологаетесь, мне некогда принадлежал. А поскольку Управление места пока не дает, придется нам, Николай Васильевич, с вами там вдвоем обитать. В тесноте да не в обиде, как говорится. «И в том и в другом» - Гоголь успел себе прикусить язык. Он давно перестал делать из людей кумиров. Бесполезнейшее занятие. Больше ни Пушкин, ни Гуро, ни кто бы там ни был! — На том и порешим, — Николай смотрит глазами своими леденющими, вроде улыбается добродушно, по-приятельски, а взгляд такой, какого вся нечисть Диканьская боится по сей день. — Сейчас в Управление направляетесь? — Нет, дела есть другие. Не слыхали еще, небось? В уездном городе градоначальник с высшими чинами да дворянами местными зарезали ревизора из Петербурга, моего старого знакомого, между прочим. На части его разрезали да и отправили в разные города на перекладных. Пока решается необходимость ехать туда, но, сдается мне, придется. — Презанятно. Ну, всего наилучшего. Михаил Юрьевич, идемте, — Гоголь поманил своего писаря, и тот засеменил следом. Проклиная все на свете, пока шел до своего экипажа, Николай твердо решил пошить себе новое пальто. Это совсем износилось, да и красная подклада, сделанная в память об экстравагантном облике Гуро, совсем уже была ни к чему. Яков Петрович приметил ее явно и, непременно, с его-то проницательностью обо всем догадался. Гоголь перенял у него слишком много в поведении и манерах, кто ж знал, что оригинал восстанет из мертвых и вернется, чтобы смотреть на него своим снисходительным, насмешливым взглядом. Слава всем святым, что на пьяную голову не стал себе трость заказывать, а ведь думал об этом. Стыд-то какой. Кучер, гревшийся горячим вином рядом с каретой, заметил своего мрачного пассажира издали. Николай пропустил писаря вперед, а сам уставился в стеклянное окошечко, улавливая в нем свое отражение. Опять его мертвенно-белая кожа не смогла скрыть румянец. А он-то думал, что все это в прошлом. Кабинет поделить. Вот же придумали! Ему своего стола самому мало. Там отчеты, рисунки, свидетельские показания, даже старые обрывистые рифмы. Он уже не рискнул бы назвать их стихотворениями, не тот уровень. Ну… пожалуй, он бы мог появляться там пореже, а то и вовсе уехать по любому срочному делу из Петербурга… — Простите, Николай Васильевич, совсем запамятовал! — голова Гуро просунулась во все еще не закрытую дверцу кареты. Он явно повеселел, смотрел выжидающе, пытаясь будто понять, насколько сильно изменился его коллега. — Сундучка моего, что я вам оставлял, вы часом из Полтавской губернии не захватили? — Нет, увы, — Николай солгал с большим удовольствием. Сегодня же выбросит дурацкий сундук в выгребную яму. — Его не захватил. А вот прах ваш тогда отправился точно куда завещали. Похоже, что Гоголю удалось разозлить Якова Петровича. Они так смотрели друг на друга, что молодой Михаил Юрьевич забился подальше в угол экипажа. — Весьма обязан. Яков хлопнул дверцей с такой силой, что стекла затряслись и зазвенели. Кучер негодующе вскрикнул. Николай сполз вниз по сидению, карета запрыгала по мощеной мостовой. Вот сейчас бы быть здесь Якиму, да посмотреть на хозяина осуждающе, да покачать головой. Жаль, что не вернулся Яким из Диканьки, ох как жаль.