Следователь из Петербурга

— Прекрасно. Просто слов нет. На самом деле слова были — и немало, но Николай боялся, что, начав говорить, не сможет остановиться. Он, конечно, знал, что кабинет его некогда принадлежал Гуро, а не знал, так догадался бы. Крошки в обивке кресла, а также масляные пятна из ниоткуда не берутся. Гоголю пришлось выводить тараканов, когда кабинет перешел к нему, больших, рыжих, хрустящих под сапогами с таким смачным звуком. И вот снова-здорово. Надо бы отдать Якову Петровичу должное, он не хозяйничал, скромно сдвинул бумажки Николая, расчистил место себе, поставил чернильницу, бумаги, дела какие-то (и откуда уже их столько набралось). На протоколе по делу убитого давеча в портовых доках офицера лежала надкусанная баранка. — Очаровательно, — подвел итог Николай Васильевич, обходя стол и присаживаясь за него со своей стороны. Мысль о том, чтобы разобрать собственные дела, очень крепко засела в его голове. Не хотелось выглядеть более неопрятным, чем Гуро. Отняло это немало времени, Николай чувствовал, что ему необходимо закусить, когда из-под бумаг наконец-то показалась полированная столешница. Бублик на столе больше не казался неприятным, и хотя покушаться на него Гоголь бы никогда не стал, прикупить таких очень захотелось. А Николай Васильевич-то и не знал, что оно все еще здесь. Полтавское дело, подшитое, закрытое, покоилось на дне из бумаг более поздних и не столь кровавых. Скорее всего, оно здесь лежит уже пару лет вместо того, чтобы занимать бесчисленные полки в архиве. Бумага была все такая же белая, ее не касались лучи солнца, чернила тоже не выцвели. Имя Гуро на первой странице было вычеркнуто тонкой полосой поперек букв, имя Гоголя вписано ниже. Дознаватель сменился, большое дело. — Доброго дня, Николай Васильевич, — Яков появляется в дверях красиво, как и всегда, распахивает створки, входит, зажав трость подмышкой. Неизменно небрежный узел галстука, начищенные сапоги, зачесанные волосы. Гоголь впервые подумал, как Гуро мог так идеально выглядеть в Диканьке, если путешествует без слуги? — Все трудитесь? Вам бы отдыхать иногда. Не желаете ли сегодня в театр прокатиться? Николай Васильевич ловит себя на старом желании опустить голову вниз так, чтобы волосы упали на лицо, скрыть пробившийся на щеках румянец. Нет-нет. Ничего не должно в его жизни измениться с появлением Якова Петровича. Снова. — Дел невпроворот, Яков Петрович. На вскрытии нужно присутствовать лично, а до этого отчеты, отчеты, сами знаете, — через силу Гоголь глаза поднимает, а Гуро на него и не смотрит. Заприметил дело их общее на столе, губы поджал. — Сегодня ну никак не выберусь, не обессудьте. — Понимаю, понимаю. Заняты. Но несколько минут уделите? Я, полагаю, должен с вами объясниться. Делает Яков шаги к столу ближе, да дело к себе разворачивает, перебирает листы, аккуратным почерком Николая исписанные, рисунками его. — Не трудитесь. Зачем уже прошлое ворошить? Оно давно закрыто, сдано в архив и никому, кроме мышей, не интересно… — Николай Васильевич… В комнате забили тяжеловесные напольные часы, из тех, которые бьют ежечасно столько раз, сколько времени было. Гуро убрал такие, когда в свое время занимал это помещение, а вот Гоголь решил вернуть их обратно. — Сколько времени, вы только представьте, — Николай подскочил так, что чуть кресло не завалил назад, схватил с напольной вешалки пальто, накинул на плечи, забрал цилиндр с перчатками. Дело он прихватил тоже, сдаст в архив, с глаз долой. С Гуро он, кстати, собирался поступить таким же образом, лишь бы подвернулось что-то подальше от столицы. — Честь имею. Вскрытие было назначено на завтра, отчеты все написаны, Николай Васильевич чувствовал, что и Яков знает это, но молчит, удовольствуясь этой ложью. Но не тут-то было. Гуро схватил его за предплечье, едва Гоголь с ним поравнялся, грубо так, словно преступника поймал и удерживает. Николай как споткнулся, занес уже ногу для шага и не сделал его. Никогда еще они не находились так близко друг к другу, пришлось отвести взгляд, чтобы карие глаза не прожгли в нем дыру. — Обижены на меня, Николай Васильевич? — голос Гуро смягчился, он пытался развернуть Николая к себе, заглянуть в лицо, но тот не давался. Волосы упали вперед, затряслись, когда он отрицательно замотал головой. — Перестаньте отрицать. Злитесь, я же вижу, что злитесь. Не по своей воле я вернуться не мог, верите? Верите? Да посмотрите же на меня! Хватка Якова Петровича была железной, Гоголю не было больно, но вырваться он не мог. Без своей дьявольской силы. Не использовал он ее уже давненько, а навыка не потерял. Гуро бы запястье вывихнул, не отпусти вовремя. Только и успел увидеть, как черный силуэт выбегает за дверь. — Что за упрямец?! Словно я сам решил… Гуро очень хотел выговориться в пустоту, возможно, даже кинуть чем-нибудь в стену, но по счастью не успел. — Николай Васильевич, послушайте, какая оказия вышла тут… Леопольд Леопольдович Бомгарт, стараниями Гоголя вернувшийся в Петербург из его ссылки, всегда находился словно слегка в поддатом состоянии. Работать это ему не мешало, руки не дрожали, а изъяснялся он лучше, чем многие чиновники. Он проводил вскрытия для Управления и для Гоголя лично, и, что самое странное, все еще не верил ни в черта, ни в бога. -…а где Николай Васильевич? — Уехал. А вы, позвольте, кто будете? — Я его друг, а также доктор. На завтра вскрытия сделать никак не получится, вызывают меня сейчас срочно. Смешное дело. Жених из окна дома своей невесты выкинулся, да упал неудачно. Вроде случай несчастный, а вроде и убийство. Непонятно. Мне бы Николаю Васильевичу передать как-то, чтобы напрасно не приходил. Труп-то уж никуда не денется. — Я могу передать, — Яков Петрович задумчиво разглядывал этого низенького мужчину в очках, в уме прикидывая, может ли он быть полезен. Пожалуй, что да. — Во сколько завтра было назначено? — На три часа пополудни. А вы сами, простите, кто будете? — Леопольд Леопольдович словно спохватился, что выдает информацию незнакомому человеку. — Гуро, Яков Петрович. — А. Слыхал, слыхал. Николай Васильевич много о вас говорил, много сокрушался о вашей гибели. Я жил в Диканьке, когда мы познакомились, вскрывал для него тела. А тел много было. Совершенно он, все-таки, удивительный человек. — Да, удивительный. Гуро снова поджал губы. Он заприметил Гоголя, когда у того никаких друзей и в помине не было, а теперь взгляните. Сначала набежали всякие Лизаветы, теперь доктора, невесть откуда взявшиеся. — Так передадите, да? — Не сомневайтесь, — сухо ответил Яков Петрович, откланялся и покинул кабинет вслед за Гоголем прочь из Управления. Дела сегодня все равно не ладятся, театр отменился, звали его, кажется, на ужин, да забыл он к кому. Впрочем, вспомнит, коль постарается. Ужин из девяти блюд всегда поднимал ему настроение. А завтра с утра выполнит обещание, скажет Николаю Васильевичу, что не состоится… Хотя… Собственно, почему бы ему не подсобить своему коллеге, да не помочь ему со вскрытием. Для Гуро это пустяк совершеннейший. Может, хоть в этот раз удастся поговорить откровенно. Выйдя на улицу, Яков Петрович заметил Гоголя, садящегося в карету. Остановился на минуту, залюбовался тонким его силуэтом. Ясно, что утопленницы все в нем находили, барышни почему вздыхали томно. Сам, коли был бы девицей на выданье, за него сваху бы просил. Гуро усмехнулся сравнению. Невесело так усмехнулся.