Следователь из Петербурга

Год спустя Петербург засыпало снегом уже неделю, большими, мягкими на вид хлопьями, заставляя чертыхаться дворников и сыпать проклятиями служивых людей. Январь в этом году не был морозным, кто постарше удивлялся ещё, что не припомнит такого, воду в бадьях затягивало под утро тонкой коркой да и все. Часы на первом этаже отбили двенадцать ударов и замолкли, Николай отвлекся на это, откинулся в кресле, считая бой. Опять засиделся, но еще страниц десять нужно перечитать, завтра ведь уже в печать нужно нести. Он потянул к себе очередной лист, света было немного - лампа и бликующий по стенам огонь в камине, но ему этого хватало. Спать не хотелось, привык до обеда спать теперь, когда на службу ходить не надо, больше не писарь - писатель. Хлопнула дверь недалеко, не понятно, за окном или в доме, а потом по ступеням шаги раздались, неспешные, верно, это Никифор шел проверить его, не заснул ли как всегда за столом или с рукописью в кровати. Шаги замерли у порога, а затем без стука дверь распахнулась, явив совсем не слугу, а Якова Петровича, который зашел как есть, в сапогах и пальто, на котором таяли последние крупные снежинки. - Опять с погодой играетесь? - Яков сбросил пальто на сундук, стоящий в углу, уселся сверху и принялся стягивать сапоги. - В такой снег, уверен, одно удовольствие дома у камина сидеть, но ездить по делам совершенно невозможно. Николай отложил лист обратно на стол и резко поднялся, ножки кресла громко взвизгнули по паркету. Он подошёл ближе, остановился перед Яковом, полы его халата были слишком длинными и тянулись за ним, потому что на самом деле это был совсем не его халат. - Я этого не контролирую, - он протягивает руку и ведет ладонью по чужим влажным от тающего снега волосам, на концах собираются капли, скатываются под воротник рубашки. - Как вы уехали, каждый день сыпет. - Непогода ваша меня до Москвы преследовала и там тоже все завалила снегом, - Яков хитро прищурился, на Николая глядя. - Скучали? - Нет. Яков улыбается, услышав ответ, тянется и, схватив за пояс халата, подтаскивает Николая вплотную, зажимая коленями. Скучал, еще как скучал, но никогда не скажет, будто боится сглазить. Яков наоборот, не боится, говорит, и много, потому что никак не в силах держать в себе то, сколько Николай для него значит, как он ему нужен. Год прошел, а они все так же отчаянно остро друг в друге нуждаются. - Вот как? А я скучал, пришлось надавить многим важным людям на мозоли, чтобы ускорить свое возвращение. - Яков тянет за узел пояса, развязывает и вжимается лицом в живот Николая, тёплый сквозь ткань рубахи. - Может быть, мои усилия заслуживают какого-то... поощрения? Николай хмыкает где-то сверху, обхватывает его затылок обеими руками, не позволяя отстраниться даже чтобы вздохнуть. Наконец Яков запрокидывает голову, разглядывает склоненное над ним лицо, любуется. В распахнутом вороте еще виден почти сошедший чуть желтоватый синяк, который он оставил в ночь перед отъездом. У самого Якова все тело в таких же, потому что Николай порой совершенно не знает меры. - Мне нужно дочитать, сделать последние правки, - Николай говорит это, но не уходит к столу, а ставит колено на бедро Якова, чтобы прижаться ближе. Тот крепко обхватывает его икру, пальцами забирается под самый край простых домашних штанов. Похоже, сегодня он из комнаты и не выбирался. - Это час времени, не больше. И все же Яков его отпускает, Николай не очень твердым шагом возвращается к столу, усаживается в кресло и кое-как умудряется прочитать две страницы. Позади него Яков ходит по комнате, открывает шкаф, переодевается, его вещей здесь хватает. Почему никого, начиная с Никифора, не волнуют их регулярные встречи и практически сожительство, Николай не знает и узнавать не хочет. Третий лист мнётся в пальцах, когда Яков подходит к нему со спины, опускает руки на плечи. - Мне, правда, нужно закончить сегодня, - звучит немного жалобно, но Николай не отодвигается, когда его волосы собирают в хвост и Яков, удерживая их одной рукой, целует его в шею. - Уверен, это можно продолжить в постели. Эту неделю, наверняка, Николай, вы провели в этом кресле. - Не по своей вине. Вы могли не уезжать. - Я еще вам осточертею, - усмехается Яков и медленно сжимает зубы на мочке его уха. - У нас с вами целая вечность впереди, сердце моё. Николай поднимается. При всей его силе он совершенно не может сопротивляться Якову, когда тот зовет его так. Будто он и вправду был его сердцем, вытащенным из груди и с такой яростью оберегаемым, словно если его не станет, то все - смерть. Яков стягивает с него халат, сначала с плеч на локти, забирает мятый лист из рук и тогда снимает совсем. Лист возвращает, и Николай цепляется за него, смотрит, как буквы прыгают на строке. У него всегда был такой ужасный почерк? Он укладывается спиной на постель, подтягивается выше, на подушки, поднимает рукопись к лицу, нарочно закрывая зрелище того, как Яков сбрасывает с себя то немногое, что на нем было. Взглянет - и точно ничего не закончит сегодня, а он обещал. Постель в изножье прогибается, но Николай, кажется, ловит суть своей же повести и продолжает читать, не замечая, что задерживает дыхание на любое движение. Яков накрывает одну его ступню ладонью, и он поджимает ее, согнув ногу в колене, затем другую, не дожидаясь нового прикосновения. Яков Петрович изволит с ним играть, но Николай в этом участвовать не намерен. Пока не дочитает, во всяком случае. Снова движение по перине вверх, Николай снова замирает, теряет строчку, где читал, Яков пододвигается ближе, его руки вдруг оказываются под коленями. Гоголь вздрагивает, его колени резко дергаются, инстинктивно сжимаясь, словно приведенный в действие механизм в капкане, но это стоило сделать мгновением ранее, теперь Яков крепко держит его, разводя ноги в стороны. На секунду Николай теряет контроль над пальцами, и лист почти выпадает из нее, открывая полный обзор на совершенно возмутительную улыбку, с которой Яков разглядывает его, снисходительно позволяя немного взять себя в руки и продолжить чтение. Дальше становится совсем невыносимо. Яков подтягивается еще, теснее прижимается, начинает выдергивать крошечные пуговицы из петель на его штанах. Николай непроизвольно дергает бедрами вверх, навстречу и почти тут же хочет ударить себя, когда слышит смех. Яков берется за пояс и собирается стянуть штаны, но тут ему внезапно протягивают лист, и, кое-как выровняв голос, Николай просит принести следующий из тех, что остались на столе. - Разумеется, - отвечает Яков, забирает готовую страницу и, прежде чем слезть с постели медленно, не сводя с лица Николая взгляд, целует его в коленную чашечку. Это перерыв меньше чем на минуту, пока тот кладет мятый лист к остальным проверенным и берет следующий, забирается обратно, отдает. И как ни в чем ни бывало, все же стаскивает с него штаны. Слава Богу, тут нужно просто начать с самой верхней строки, хотя теперь нужно две руки, чтобы держать страницу. Яков удерживает его ноги широко раздвинутыми и принимается целовать остро выпирающие под кожей тазовые косточки, живот над линией темных жестких волос в паху. Николай снова непроизвольно двигает бедрами настречу, замирает на весу, буквы перед глазами прыгают, складываясь в повторяющееся "возьми, возьми, возьми, возьми", хотя ни одного такого слова на всю страницу не было. Ладно, ладно, хорошо, твоя взяла! Он сминает лист в руке, швыряет в Якова, откидывается затылком на подушку, запрокидывает голову и снова слышит смех. Но возмутиться не успевает, его член берут, как он и хотел, глубоко, в самую глотку. Николая прошибает судорога, но он пересиливает ее, поднимает голову, потому что хочет увидеть, как Яков, уткнувшийся носом ему в пах, начнет медленно выпускать его обратно. Он натыкается на его взгляд, и от этого взгляда хочется спрятаться, хочется убежать, но ноги не слушаются, разводятся шире сами по себе. Яков действительно отстраняется, член выскальзывает, шлепает его по губам, тяжело клонится к животу. - Что, не хочешь больше читать? - Он находит несчастный листок, расправляет его и вручает Николаю обратно, тот мотает головой, но Яков неумолим. - Но тебе же так нужно было. Тяжело держать? Сейчас помогу. Он переворачивает Николая, ставит на локти, подкладывает лист ему на подушку. Яков целует нижние позвонки, ягодицы, пальцами наглаживает между ними, сначала сухими, потом внезапно влажными, скользкими. Толкается внутрь. Николай не читает ничего, не видит ничего, ему хочется обернуться, сказать, что давно уже не больно, давно уже не надо его так готовить. Он и говорит это, но, оказывается, не говорит, просто губы движутся, а голоса нет. Его наконец раскрывают, Яков всегда знает, что с ним делать, знает, что колени его не удержат, и держит сам до самой последней секунды, пока входит. Локти тоже предают, Николай шлепается лицом в подушку, в лист своей рукописи, сжимает ладони в кулаки. Яков выдёргивает его, почти рвет, чернила поплыли на бумаге, то ли от пота, то ли от слез, не видно, выкидывает на пол. Николай тянется к нему рукой, хватает пальцами воздух, пока Яков не ловит ее своей, не вжимает в перину, не накрывает его спину собой, крепко, плотно сцепившись. От коротких глубоких толчков никуда не спрятаться, Николай барахтается, не в силах ничего сделать, не ему сегодня решать, когда он сможет кончить. Яков не выдерживает первым, содрогается глубоко внутри, но ни на мгновение не выпускает Николая из хватки. Он выскальзывает из него и почти тут же вновь входит пальцами, до самого основания, легко скользя по сперме, быстро и безжалостно выбивая из него оргазм. Яков осторожно поднялся с него, зацеловал плечи, потянул на себя, чтобы заглянуть в лицо. Глаза были закрыты, но они наверняка абсолютно черные сейчас, Николай не мог это контролировать в такие моменты. Он убрал за ухо влажные, темные пряди волос и поцеловал в скулу, терпеливо ожидая, когда, наконец, тьма схлынет и тот откроет глаза. - И вот так вот... - Николай вдруг взглянул на него удивительно трезво, если бы не дрожащий голос, можно было подумать, что это не его только что трясло от удовольствия, - вечность? - Да, вот так целую вечность. - Без возможности умереть? - Без. - С тобой? - Со мной. Николай откидывается на подушку, закрывает руками глаза и счастливо улыбается, даже не глядя, зная, что Яков улыбается ему в ответ. Последние снежинки падают в сугробы, и снегопад на улице наконец заканчивается.