Следователь из Петербурга

ГОРИ ОНО ВСЕ ОГНЕМ! ГОРИ ОНО ВСЕ ПРОКЛЯТЫМ СИНИМ ПЛАМЕНЕМ! В какую пучину отчаяния он должен опуститься, чтобы все это прекратилось?! На какое дно? Пока не встретится с самим дьяволом? Уж на это Гоголь точно согласен! Лишь бы прекратилось все! Не был Николай ни в каком морге, дома сидел, а как понял, что просто спал, так с воем ужасным с места вскочил. Не было ничего! Не было и в помине. Не будет ему счастья, Темный он, им не положено. И при жизни. И после смерти. А свеча, догоревшая, уже на стол перекинувшаяся, чтоб его сжечь, потухла под резкой волной холода. Никогда этот мороз не пройдет. Никогда Николай не будет… — Что ж вы локтями своими, как мельница крыльями, машете? — подкосились ноги у Гоголя, едва услышал эти слова сбоку, в кресло свое осел, повернуться не смея. — Чуть пожар не устроили. Что ж вам такое приснилось? Паникуете зачем? Гуро был здесь. Стоял рядом, нос свой ощупывая, в который подскочивший Николай случайно локтем ударил. На часах темные стрелки показывали половину первого ночи. Никуда не ездил Гоголь, уснул он, а Яков Петрович, как обещал, все равно приехал, да вовремя, хотя пятно горелое стол испортило. Гуро о подлокотник кресла оперся да на корточки рядом присел, чтоб глазами встретиться. Только отворачивался Николай, кривился, жмурился, голову запрокинув в попытках слезы сдержать, в носу свербило, мучение одно. — Плакать-то зачем? — Яков первую слезинку, покатившуюся по щеке, пальцем в перчатке поймал. Опомнился тут же, скинул перчатки, цилиндр с головы не глядя да снова к Гоголю наклонился. — Что не так, любовь моя? Давно уже Николай не замечал привычку Гуро обращения эти к людям применять ласковые, порой даже чрезмерно. И сейчас не знал, право, что думать, сердце застучало больно, но усомнился он все равно. Захотелось ужасно сильно попросить Якова никого больше ласково так не звать, хотя и знал Гоголь, что прав на это не имеет. — Говорите, ну? Что опять в голове вашей творится? Знаю я вас. Придумали опять что-то себе? — Гуро не отстает. Знает, что если сейчас не допытается до Николая, потом хуже будет. Ох, тяжко будет с ним, с самого начала Яков это понял, да вот не сбежал, остался, прикипел душой. — Не нужно вам со мной быть! — произносит Гоголь после минутного молчания, и Гуро глаза закатывает так сильно, что одни белки видать. — Я правду говорю, послушайте, не выйдет ничего. Не из-за вас, не подумайте, это я не достоин. Нельзя темной силе счастливым быть, таким как я не дано… Может, и продолжил бы свое сбивчивое объяснение Николай, да тут Яков так расхохотался, что все сонные голуби из-под крыши вылетели. С корточек слетел, уселся прям на пол, заливаясь так, что слезы в глазах проступили. — Темная сила… Ох, не могу. Ох, умру сейчас, — Гуро пытался говорить, но не мог удержать смех. Николай весь красными пятнами стыда пошел, не понимая, что сказал-то не так. — Может, Николай Васильевич, сила в вас и есть да Темным вас кличут, вот только нет такого закона, который вам счастье запретит, кроме вас самого. И тут уж вам решать, сердце мое, я могу только ваше решение принять и исполнить. — Исполните… Гуро напрягся. И улыбался вроде, и подбородок ладонью подпер небрежно так, а сам словно тетива натянутая. А ведь не исчезнет он, не пропадет, не откажется от него, из ада самого да найдет путь назад. Уже находил, похоже. — Обещайте мне никого больше ласково не называть. Меня только. — Ревнуете? — расслабился Яков тут же, осел, а после к Гоголю ближе подобрался, между ног на колени встал, лбом в грудь ткнулся. — Очень на то похоже, — руки свои Николай на голову Гуро положил, погладил невесомо, потом сильнее и вдруг вцепился в волосы, пальцами пряди неуложенные сжав. А как заговорил, то такой злостью слова его дышали, что Яков бы даже и отшатнулся, если бы мог. — Ужасно ревную, Яков Петрович! Признаю, при знакомстве нашем вы мне времени много уделяли, но я был глуп, дезориентирован видениями своими. Сейчас только увидел все, как было. Но не могу перестать ревновать. Гуро повременил секунду, а потом решительно вырвался из рук Николая, на ноги поднялся да взглянул сверху вниз сурово, до мороза по хребту. — Ну и как вам это чувство, Николай Васильевич, а? — тон у Гуро был такой, что ком в горле у Гоголя встал, не вздохнуть, не выдохнуть, как парализовало. — Трясет вас от злости? От беспомощности? Наклонился Яков, ладони поверх рук Гоголя на подлокотники положил да придавил посильнее. Огонь в камине, дотлевавший совсем уже на сгоревших дровах, вдруг поднялся, и стало жарко, горячим воздухом обдало их. Гоголь открыл было рот чтобы извиниться, но Яков вовсе даже не заканчивал говорить. — А как насчет Лизаветы вашей, на которую вы смотрели так, словно она икона в церкви? И мне приходилось наблюдать это. — Поднял Гуро Николая за руки, к себе прижал тесно, лицом к лицу, чтоб в глазах этих белесых раскаяние увидеть. Голос свой он уже не контролировал. — Или мавка эта, уж тридцать лет мертвая, а все туда же, лезет к телу, да ты и позволял! Что глаза опустил? Кто еще? Александр Христофорович тоже руки к тебе тянул, знаю! И доктор твой, пусть и не решился! Что мне сделать, чтоб не смели они? Табличку навесить на тебя?! Клеймо? Чтоб ни живые, ни мертвые не могли… Объяснение их из-под контроля явно вышло, все, что наболело наружу вылезло, да что ж у них по-человечески-то не получается?! По-человечески, ха! Словно мысли Якова Петровича услыхав, из глаз Гоголя Тьма хлынула. Не звал он ее, не нужна она была в тот момент ни для защиты, ни для помощи, но расползлась по коже черным узором. Нравится Якову Николай таким? Нравится? Так пусть берет, Яков Петрович, забирает пусть всего, Темного, бездарного, чтоб ни живые, ни мертвые! Попытался он ярость унять, успокоиться, черноту эту обратно в зрачки заключить, но не тут-то было. — ВЫ БЫ КОЛИ РЯДОМ БЫЛИ…- Николая уже не остановить. Не хочет он боле скрывать, да ограничивать! Будет говорить, что думает, будет тем, кто есть. — МОЖЕТ, И ДЛЯ РЕВНОСТИ ПОВОДОВ БЫ НЕ БЫЛО?! Это Оксана мне помогала, не вы, и тела вскрывал Леопольд Леопольдович, когда нужно было, а Александр Христофорович что вам вообще сделал? — Да хотя бы потому, что нас к себе зазывал, чтоб меня в красный угол под иконами посадить и смотреть как весь ужин корчусь! — крикнул это Яков с такой обидой, что расхохотался Николай. И ведь как сам не догадался. Он Гуро к столу толкнул, к краю прижал, робости и в помине не было. Заклеймить его господин следователь желает? Посмотрим. Развязал он Якову узел на платке шейном, с ворота пуговицы отодрал, да со стола перо подобрал. Чернила ему были не нужны, они выцветали со временем, а вот тьма под кожей будет жить. Над сердцем он подпись свою оставил, будто рукопись подписывал, на коже заалели царапины от пера, а под кожей черные буквы. Гуро стоял все это время, голову запрокинув, сдерживая дыхание, чтоб не испортить надпись. Улыбнулся только — и что этот писарь себе позволяет? — Мы всех переполошили, — тяжело дыша, Гоголь прижался щекой к груди Якова, втиснулся тощим своим телом в него, совершенно не пытаясь скрыть желаний своих. — Прибежит сейчас кто-нибудь… Ухватив Гоголя за волосы, Гуро поднял его голову вверх. И не было никаких сомнений, что этот жесткий, порой болезненный захват войдет у него в привычку. Почему он не сделал этого при первой же их встрече, мелькнула у Николая мысль, когда, открывая губы навстречу и закрывая глаза, он уже готов был совершенно пропасть. — Не прибежит. — Николаю потребовалось время осознать, что Яков Петрович говорит ему и почему еще не целует, хотя губы так близко. — Никто… Я позаимствовал.украл.с неба месяц…заблудятся. — Так это месяц… в вашем кармане? Гуро впился ногтями в его спину через ткань рубашки, другой рукой еще сильнее волосы сжал. Николай развеселился было, но застонал так внезапно для себя и громко, что сам поразился. Замолчать удалось, только когда Яков его голову вбок наклонил да к себе подтянул, чтоб сподручней было целовать. Звуки теперь терялись в горле у Гоголя, которому, впрочем, и дела не было уже до того, кто мог либо не мог их услышать. Обхватив лицо Якова руками, он весь на цыпочках тянулся вверх, руша размеренные его поцелуи своей спешкой, дыханием сорванным и мокрыми губами. Целовался он вероятно посредственно, но Гуро никак не пытался остановить его, отвечая на хаотичные движения языка, и разве что прикусывал иногда губы, когда воздуха не хватало. Вытащив рубашку Гоголя из брюк, Яков горячими своими ладонями вжался в поясницу Николая, бледную тонкую кожу стиснув пальцами. Молодой человек непроизвольно прогнулся, голову запрокинул, блики от огня мелькнули на миг в черных глазищах и на губах влажных. Красиво так, что сердце Гуро ёкнуло, иначе не скажешь. Девок таких люди чертовками кличут, жаль, в мужском роде варианта нет, иначе он бы точно сейчас Гоголя назвал. И не поймешь — знает или не знает, что с ума его сводит совсем. Николай встрепенулся, когда Яков Петрович от него отшагнул, следом потянулся, руками в ворот жесткий вцепиться хотел. Впрочем, тот не собирался никуда, в кресле решил устроиться да жестом пригласил к себе, таким изысканным. Не желаете ли? Не долго думая, Гоголь коленями своими бедра Гуро сжал, на его ногах устроился, руки на груди скрестил, мол — так вашей душеньке угодно, чтоб мы уселись? Яков хмыкнул, с усилием поднимая Николая, ногу на ногу закинул, читая в смущенном лице, как сильно ему хотелось бы притереться, двигать бедрами, лбом в плечо Гуро уткнувшись. А зная его хорошее воображение, сейчас его только тронь — и все закончится. Подняться на колени его Яков практически заставляет, недовольное лицо мелькает, и тут же перед глазами пуговицы рубашки. Не долго думая, он идет простым путем, задирает подол, скатывает, в руки Николая насильно впихивает, чтоб держал, а сам к груди губами прижимается. — Яков Петрович, — простонал Гоголь, просев слегка. Ему уже достаточно, готов он, некуда больше, хоть от ласки, хоть от шлепка любого за край упадет. Только не пускает его Гуро, поднимает обратно, рубаху проклятую ни снять, ни опустить не дает. Ладонями широкими спину, бока гладит сверху донизу, пока языком вокруг соска кружит, но не трогает. Сам черт, воистину! Николай, наверно, вслух это сказал. Улыбнулся Яков загадочно, игнорируя то, как сильно выгибался молодой человек, подставляясь, руки со спины убрал, под коленями погладил прямо поверх брюк, выше скользнул и сжал крепко пальцами ягодицы. Гоголь вздрогнул так крупно, что сам был почти уверен, что кончил, но напряжение только сильнее сжималось внизу. Гуро продолжал ласкать его языком, но больше Николай не мог сосредоточиться ни на чем, кроме пальцев на его ногах, которые своей неподвижностью изводили гораздо сильнее любых движений. — Ну и что вы волком глядите, Николай Васильевич? — Гуро поглядывал на Гоголя снизу вверх с ленивой усмешкой, подбородком в грудь тому упершись. Ни голос не дрожал, ни дыхание не сбилось, будто и не причем он, зашел выпить рюмку коньяку по старой памяти. — Неужто не хорош я в ласках своих, или искусен недостаточно? Вы поправьте, коль так. Мавки в болотах чай поспособнее, своими вас премудростями обхаживали. И хотя знал Николай, что Яков Петрович колкости свои сдерживать не умел, но кольнуло его обидою, лицо тут же мрачным сделалось, благо и так черные линии его не красили. Отодвинулся он решительно, рубашку опустил, оправил рывками за подол, руки Гуро снять с себя попытался, чтоб подняться, да не тут-то было. Он зашипел с негодованием «пустите!», когда Яков, явно от его строптивости развеселившийся, сжал его ягодицы ладонями, к себе прижав тесно. Гоголь вспыхнул щеками, глазами внезапно ясно-голубыми взглянул из-под волос упавших, и Гуро как посмотрел на него, так и глаз оторвать не смог. — Не подумал, прости. Не привык пока, — зашептал Яков быстро, сбивчиво, пока совсем Николай не разобиделся. — Если вдруг перегибаю где, так скажи. Не смотри только зло, а вину я заглажу. Думал Николай, что выдержит в глаза глядеть Якову, пока тот брюки его расстегивает, спускает, но не смог. Лицо отвернул, ладонью рот закрыл, чтоб вздох свой громкий приглушить хоть немного, а когда Гуро его обратно на колени свои усадил, то совсем спрятался в плечо, уткнувшись, обняв за шею крепко. Про «заглаживать» Яков Петрович не шутил, коснулся пальцами члена совсем мягко, обвел со всех сторон, сжав в руке, другой рукой удерживая за бедро, чтоб не дергался, и отпустил вдруг. Николай замер весь, даже не дышал почти, ожидая следующего касания, только влажные звуки над ухом смутили его немного. Гуро сжал его теперь уже мокрой ладонью крепко, так что больно должно было стать, но пробрало горячей дрожью по телу и вышло стоном из горла. Николай заскреб ногтями по спинке кресла, не смея царапать пока Гуро, но зная, что все равно сделает это, если тот продолжит его трогать. Впрочем Яков Петрович не только не собирался останавливаться, он двигал рукой все быстрее, прекращая лишь на секунды, когда становилось совсем сухо. И в эти мгновения Николай жмурился от стыда, стараясь не только не видеть, но и не представлять, как он облизывает собственную ладонь, на вкус, вероятно, горькую от смазки, проступавшей на головке. Получалось прескверно, как и думать, что предложи Гуро это сделать ему, то не отказался бы ни за что. Совершенно размякший Николай поднял голову и невидящим взглядом уставился в стену, чувствуя как подступает оргазм, бьет дрожью по позвонкам, заставляя стонать тихо в такт с дыханием. В голове его бесновались обрывки мыслей, просьб, которые он пока не мог озвучить, но некоторые Яков угадывал сам. Он дернулся ближе к Гуро, уходя от прикосновения меж ягодиц, о котором только миг назад подумал. Неужто и мысли читает, мелькнуло предположение, но спрашивать совершенно расхотелось, стоило Якову его прижать к себе теснее, ягодицу рукой оттянув, открывая сильнее. Гоголь сильно стиснул бедрами ноги Гуро, пытаясь свести их, остановить судороги, по телу прошедшие первой волной, даже по плечам Якова ударил кулаками сжатыми, чтоб тот прекратил его с ума сводить. Гуро улыбнулся на содрогающегося Николая глядя, чудо как хорош он, когда бьется в его руках, хрипит голосом севшим. А каким станет, когда будет каждый день любим и обласкан? Яков вытер руку о брюки и обнял за шею, нежно ероша волосы на затылке. Они сидели так долго, Гуро собирался поднять Николая, в постель его уложить да уехать домой как должно, но никак не мог себя заставить. Когда он все же собрался подняться, Гоголь схватился за него руками и ногами и протестующе вскрикнул. — Ну что вы? Пойдемте в кровать. Собрались так всю ночь просидеть? — Яков Петрович все же поднял Николая, до постели донес расстеленной, уложил на подушки. И подняться тут же хотел, чтоб соблазна остаться не было, только Гоголь ему в рукав вцепился, поднялся, уселся, ноги под себя поджав. — Куда вы? — Домой. Или вы хотите, чтоб поутру ваш слуга меня здесь обнаружил? — усмехнулся Яков Петрович, картину сию представив. — Увидимся с вами завтра. Ну понимаете же сами… Николай только молчал и смотрел в глаза, заставляя всю логику Гуро сходить на нет. А как прижался грудью к боку, да рукой робко по груди вниз провел, так совсем позабыл Яков, что собирался куда-то. — Будь по-вашему, — выдохнул, сдавшись, Гуро, но руку отнял решительно. — Но и по-моему тогда тоже будет. Глядя на то, как раздевается Яков Петрович, Николай снова лег обратно, пытаясь оставаться спокойным хотя бы внешне. И когда тот устроился в изножье в одной рубахе, сглотнул тяжело, приготовившись. Пусть берет, он жалеть не собирается. Но планы у Гуро были совсем иными. Он знал, что успеет еще. Получив, наконец, Гоголя в свои руки, он собирается растянуть удовольствие от каждой новой близости насколько сможет. Сегодня ему хватит и того, что он видит. Положив руки на колени Николая, он развел их в стороны, садясь еще ближе. Яков рассматривал его, гладил ноги, бедра, словно проверял, сколько времени сможет себя не коснуться. Гоголь понял, что к чему, не сразу, щеки его пылали, а он все ожидал от Гуро действий, не понимая, почему он медлит. А как сообразил, так вспыхнул щеками, лицо руками закрыл, но даже так взгляд Якова на себе ощущал. Николай вздохнул несколько раз, успокаиваясь, пусть смотрит, коль нравится. Смяв в руках подол собственной рубахи, Гоголь медленно потянул ее вверх, в конце концов уже видел его сегодня Яков Петрович так, ничего особенного. Чуть выгнув спину, он оголил живот, грудь, ключицы, до самой шеи задрал ткань и только тогда глаза открыл. Гуро глядел на него почти не моргая, сжав рукой свой член, закрытый наполовину тканью, убрать которую он то ли не захотел, то ли забыл совсем. Второй рукой он закрывал рот, крепко вдавливая ладонь, но от каждого движения внизу слышались стоны в горле. В глазах читалось «что же ты со мной творишь? Яков, было, дернулся вперед, желая телом к телу прижаться, но Николай уперся стопой ему в грудь, словно напоминая «только глазами». И сам же опустил ногу вниз, касаясь большим пальцем головки. Сдавшись, Гуро отнял руку ото рта и застонал, в голос, вцепился в щиколотку Николаю, чтоб не смел шевелиться. Было немного щекотно, и губы хотелось кусать от того, как член скользил по изгибам стопы и упирался под пальцы раз за разом. Гоголь смотрел, как Яков, запрокинув голову, движется быстрее, трется, произносит его имя, глотая гласные. Гуро кончил, выгнувшись дугой, его тряхнуло несколько раз, и Николай ощутил, как потекло по ступне. Он убрал ее, вытерев о постель, приподнялся и потянул Якова на себя, чтоб тот мог лечь сверху. В комнате стало темно, пылавший в камине огонь поутих, оставив раскаленные угли, Николай слышал, как выравнивается дыхание Якова и стук сердца отдается в его грудной клетке. Гоголь лежал и думал, как же сказать, как выразить все те чувства, что мечутся в нем сейчас, собирал предложения в голове, но все они были не теми. Яков потихоньку сполз на бок, чтобы Николаю было не тяжело его держать, но подтянуться повыше и устроиться головой на подушке сил не хватило. Гуро обнял его поперек груди, ткнулся макушкой куда-то подмышку и затих. Некоторое время Николай смотрел на него, а потом махнул рукой на попытки что-то сказать. Все равно Яков Петрович сам все знает. * Проснувшись поутру еще затемно, Николай обнаружил себя на боку, прижимавшим руками к груди голову Якова Петровича. Тот, как ни странно, не только не задыхался, но и вполне комфортно спал, отсыпаясь за два дня бодрствования. Пролежать смирно Гоголь смог от силы минуту, а может, и того меньше. Ему хотелось трогать, гладить, обнимать Якова Петровича ужасно, что наверняка бы его разбудило. Оставалось подняться и найти, чем занять себя, лучше всего письмом, коль он сможет зажечь свечу. По памяти Николай прошел к столу и почти его нащупал, но зацепился ногой о пальто, сброшенное по приезде Гуро прямо на пол. Из-под него вдруг блеснуло что-то ярко прям в глаза, нечто, замотанное в тряпицу черную. Николай зачарованно вглядывался в находку, а как руку поднес коснуться, так отдернул с вскриком — жглась непонятная штуковина! Гоголь плюнул, в пальто ее завернул, убрать хотел, поднял опасливо, да и уронил. Засияло в комнате невыносимо, Николай глаза прикрыл и только успел увидеть, как в камин скакнула вещица — да и была такова. А через миг посветлело на улице, месяц вышел на небо. Яков зашевелился на кровати, перевернулся, подушку под себя сгреб и тихо буркнул «ну и черт с ним». Не видел он, как стоял Гоголь да хохотал до слез, обеими руками рот закрывая. Ну и история же! Расскажешь, и не поверит никто! Когда успокоился Николай, свечу от угольков в камине зажег и устроился за столом. Вчерашняя рукопись лежала перед ним, как и перо, коим он вчера подпись свою выводил на живой коже. Перо стало черным из белого, но писало так же хорошо, даже лучше. А вот в голову ничего не шло, все месяц чертов мысли занимал, как сидел Гоголь, в листы взглядом упершись, так и сидел. Но вот оглянулся он на Якова, прищурился и за новым листом полез. Действительно же — все равно ему никто никогда не поверит. Его перу больше не нужны были чернила, а Николаю Васильевичу Гоголю не нужно было ничего придумывать. — «Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь наступила…» Конец.