Симфония на кустовом рояле

— Если он умный, он не вернется. — Он вернется. Кунг-фу Панда

      Учиха — извращенец. Стоит, смотрит, кляпа не вынимает и рук не развязывает. Если брать в расчет весь мой опыт общения с Хикаку, то… эта зараза мной любуется. Точнее не мной, а той картинкой, что я сейчас из себя представляю. А какая картинка из меня выходит? Верно, маленькая связанная девочка. Мне девять! Пусть я и шиноби, но смотреть что у меня, что у сверстниц не на что! А я вообще жердь! Ем как стадо слонов из голодного края и всё равно — жердь! Мы скоро с Широ вообще деревья грызть начнём, потому что пособие маленькое (даже если его сложить из двух частей), а мы большие! А с ростом аппетиты увеличиваются! А мой брат растёт!       — Вы видите меня, Мидорияма-сан, — говорит этот странный тип. — Значит, тот воин клана Учиха действительно был Вам дорог.       Что-то меняется в шиноби, и я с огромным трудом узнаю в шиноби сына главы клана, какого-то словно погрызенного и значительно уменьшившегося в размерах. Учиха вытаскивает кляп, но вот развязывать не спешит. Интересно, а после этого разговора он меня убьёт? Или позже?       — Как связаны между собой перечисленные Вами факты, Учиха-сама?       — Вы так прямолинейны, Мидорияма-сан, — поджимаю губы, щурюсь. Значит объяснять, что именно произошло, он не будет. Ясно, какой-то клановый секрет. У Хикаку почти вся жизнь один сплошной клановый секрет, так что…       — Отсутствие ответа — уже ответ, Учиха-сама. Я не буду боле совершать опрометчивых поступков и привлекать к себе внимание. Мне нужно знать…       — Никогда, — ответ на незаданный вопрос выбивает воздух из лёгких. Поселившаяся было в душе надежда на новую встречу рассыпается прахом. Ответ слишком резкий, категоричный и поспешный — всё-таки Хикаку жив. Или… он хотел, чтобы я в это верила, и попросил Итачи перед смертью… Посмотрим.       — Почему… он возненавидел Вас, Учиха-сама, в день перед тем, как нашли тело Учиха Шисуи?       Учиха еще немного усыхает… Это с ним делает шаринган? Или он сам собой это делает? Непохоже на то, чтобы он своим появлением выполнял чью-то просьбу. Мой вопрос для него был явно неожиданным, он явно не знал, что Хикаку его ненавидит — перед смертью люди в большинстве случаев становятся откровенными. Даже шиноби порой могут себе позволить подобное.       — Может потому, что именно я его убил? — после длинной и тяжелой паузы спрашивает Учиха.       Мидорияма Шизука уже нежилец.       «Широ, надеюсь я была не самой плохой старшей сестрой и… надеюсь ты не выпустишь Куро как только узнаешь обо всём», — проносится в голове.       Так, без паники. Я слишком хорошо успела узнать своего тенгу, чтобы не увидеть сходства некоторых реакций, прочесть выражение на первый взгляд безразличных ко всему глаз… Если бы могла, то скрестила бы пальцы, но… Плевать! Работаем:       — Вы его не убивали, — следя за реакцией Учиха, высказываю в слух свои предположения. — Вы не сумели его спасти, — нет, и эта фраза не совсем верная. — Шисуи не захотел, чтобы его…       — Я убил его, — так, что мороз пробегает по коже утверждает шиноби. Как на это вообще реагировать, а?!       — Мне жаль, Учиха-сама, — откровенно до неприличия сочувствую парню, сжигающему самого себя словно спичку. Ему всего тринадцать лет. Джонин, капитан АНБУ, гений…       Итачи не выдерживает. Закрывает глаза, издаёт странный звук, отдалённо похожий на всхлип. Оседает на пол, словно карточный домик — рассыпается передо мной на куски из-за одной метко сказанной фразы. Он наверняка видел своими проницательными глазами всё мои страхи и уловки насквозь… так почему? Только… из-за немного фальшивого и натужного сочувствия девчонки, думающей, что он пришел её убить?       Обнаженный душой, слабый, уязвимый. Он вцепится в любую фразу, какую бы ни сказала, словно утопающий за соломинку. Вцепится и будет ей жить или покорно умрёт и даже разницы не заметит.       Я… сломала Итачи?       Я просто хотела узнать жив ли Хикаку! Просто…       Кровь прочерчивает дорожку от глаза вниз по щеке Итачи. Он… абсолютно не умеет плакать. Наследник главы клана Учиха и не должен этого уметь, да?       — Прости, — слетает с языка. Шиноби открывает глаза — алые, с черным рисунком, напоминающим по форме сюрикен. Глаза зеркало души, да?       Итачи сжигает самого себя. Всё, что осталось. Это отражается в его глазах.       — Прости, — повторяю я, потому что так нельзя… Нельзя, даже если он пришел меня убить!       — За что? — голос звучит, словно мертвецу боги дали возможность сказать пару слов своему убийце. Мне нельзя молчать и говорить тоже нельзя. Сейчас в моей голове нет ни одного правильно ответа.       — Я думала только о собственных боли и страхе, говоря слова сочувствия. Я больше не смогу увидеть того, с кем надеялась однажды связать свою жизнь, а ты потерял брата. Прости.       Обжигающе горячие пальцы подростка касаются моего лица, жестко фиксируя его. Лицо Итачи оказывается в опасной близости от моего. Лихорадочный, больной и почти ядовитый огонь его глаз не может не вызывать страха и желания убежать на другой край вселенной. Останавливает даже не то, что я связанна, а то, что он найдёт. Найдёт куда бы я ни спряталась и как бы далеко ни убежала, ведь он…       А голове возникает образ, заставляя широко распахнуть глаза от озарившего сознание горького понимания. Статуи Кома-ину — две собаки друг напротив друга, у левой пасть закрыта, у правой — открыта, — перед храмом Огня, утопающем в зеленой листве. Перед храмом, который будут защищать от злых сил даже обратившись в песок. Они не укусят и не обидят… беременные женщины в определённые дни приносят статуям собак жертвы и молят об удачных родах.       Инугами. Пёс-оборотень. С помощью инугами человек может наложить порчу или разбогатеть, но как правило для хозяина добром это не заканчивается. Порой иногда эти собаки могут превращаться в очень сильных и высоких мужчин, преданных своим друзьям, отличных воинов, но несколько обиженных умом, лишённых живого воображения и легко впадающих в гнев — быть убийцей противоречит его природе. Воин и убийца, как бы и что ни говорили люди — разные вещи. Итачи нельзя назвать глупым, но…       — Ты не виноват, — произношу осевшим от сдавливающих горло чувств, почти душащих меня своей силой чувств голосом. Ярче всего обида: на семью Итачи, на его клан, на деревню, на Хокаге и Старейшин, на…       Чужие губы едва касаются моих.       … Смывшегося шуншином грёбанного пса-извращенца!       Жмурюсь, сдерживая в себе порыв пронзительно завизжать от обиды и злости. Стойкое ощущение, что меня обокрали, не поддаётся логике и здравому смыслу. Я помню Жизнь девушки Ясеньи, той другой меня, что была до смерти и рождения, а она не только по-взрослому поцеловаться успела, но сделать и много чего еще, и я не считала чем-то особенным когда целовала Широ или Хикаку в лоб, щеку или нос, но сейчас в груди так неприятно тянет. Мне так горько и плохо, хочется встать и запереться под душем денька на два или…       Это нелогично! Глупо! Безумно глупо! Я не должна чувствовать себя так, я ведь куноичи, будущий величайший ирьенин! Но… Итачи меня обокрал. Так, словно имел на это право. Походя, не думая о последствиях…       — Мститель несчастный, — зло бросаю я, вспоминая, что сама виновата в том, что произошло, вот только легче от осознания не становится.