День Сатурна

Прими меня в свои объятия, в них — глубина, прими меня в глубину, не хочешь сейчас — пусть позже. Возьми меня, возьми меня — сплетение глупости и боли. Франц Кафка. Дневники

       Мягкая кожа кушетки там, чуть позади, скрипела слишком интимно, чтобы воспринимать этот звук как аналог шума: он казался мне привычным и ничуть не сбивал с мысли. Я смотрела в окно. Смотрела на сплетающиеся внизу артерии Лондона, на мерно бьющую в камень своих берегов Темзу… Мутный кружок на стекле, остававшийся от соприкосновения холода улицы и тепла выдоха, казался мне почти ничтожным, но признаком жизни. Как будто я сбросила возрастной цинизм и будничную скуку, снова вернувшись в детство. Там, на одном из островов нашего холодного и бурного моря, я снова и снова забиралась в старый маяк, раз за разом приходя в буйный восторг от собственной смелости. Забиралась, чтобы вот так же точно смотреть на воду и на огни… Чтобы вернуться в комнату, отвлекаясь от неспешного течения моих собственных мыслей, мне пришлось предпринять усилие. Обернувшись, я задёрнула молочную штору, приглушая свет. Я полезла в рабочий блокнот, давая ёрзавшему на кушетке посетителю ещё немножко времени. Было крайне странно наблюдать за тем, как взрослый мужчина не знает, что ему сделать — сесть ли, лечь, куда пристроить длинные ноги в мягких туфлях… На его аристократичном лице наитончайшими штрихами, достойными кисти мастеров эпохи Возрождения, было выписано лёгкое недоумение. В этих больших светлых глазах плескалось почти что отчаяние. Это наша девятая сессия, Том. Бог мой, сколько ты ещё будешь мучить меня? — Каждый раз как в первый раз… — едва слышно, но максимально отчётливо проговорил он. И я в сотый раз поймала себя на мысли, что решительно не могу разобрать, где кончается игра, и начинается он сам. Студия платит мне деньги — и немалые, а я совершенно утратила навык, работая с ним. Более того, мне всё чаще казалось, что я не смогу больше работать по специальности, превращаясь в глухого параноика, вопрошающего себя, а правда ли то, что он видит прямо сейчас. Принимая этого, как мне тогда казалось, простого пациента, я думала, что справлюсь достаточно быстро. Наше знакомство состоялось в совершенно непринуждённой обстановке, во время устроенного для всех сотрудников проекта светского раута. Мистер Хиддлстон произвёл на меня крайне благоприятное впечатление, оставив лёгкое послевкусие интриги: что у него может быть не в порядке? Обходительный, мгновенно предложивший звать его «просто Том», начитанный, ровно-вежливый и воспитанный, что твой лорд, он решительно нравился всем женщинам в периметре, начиная с молоденьких ассистенток и заканчивая вполне себе мадам, отвечавшим за кастинг актёров. Мне не хотелось отнимать у него время, потому я просто предложила «Просто Тому» выбрать день, когда он сможет прийти. — Учтите, что вам придётся приходить, как минимум, один раз в неделю, — сказала я подчёркнуто весело и почти сразу же осеклась, увидев грустную улыбку умирающего на лице мистера Хиддлстона. — Что насчёт субботы? — изрёк он почти задумчиво, добавляя улыбке ещё и страдальческий взгляд. Между тем, в его голосе слышалась ирония, и я почти растерялась, пытаясь понять, в чём здесь подвох. — То есть, Том, каждую субботу вы согласны… — Если вы свободны в субботу, Бонни. Так что насчёт субботы? Признаться, по субботам я не работала. Но мне стало любопытно. Да что там, мне хотелось в этом поучаствовать хотя бы ради диалога с интересным собеседником приятной наружности. Но неделя за неделей мы ходили по кругу: он говорил, я слушала, а потом я говорила — он соглашался… После снова приходила суббота, и мой органайзер подмигивал мне, напоминая, что сегодня в кабинете меня будет ждать Том. Оказываясь здесь снова, он смотрел на меня из какой-то пугающей глубины, мялся, потея в ладонях, мучительно долго, но предельно чётко выговаривая слова. Казалось, он затрачивал всю неделю на то, чтобы обнулить свой собственный прогресс. Сперва мной владело почти радостное воодушевление. Потом — не слишком приятное напряжение. Ещё чуть позже — раздражение. Сейчас — апатия, граничащая с нежеланием его видеть. До встречи с ним сомнения не были мне свойственны, но чем дольше мы общались в этой закрытой коробке кабинета на одном из самых высоких в Лондонском Сити этажей, тем сильнее становилась моя мнительность. Раз за разом слушая, как он изо всех сил пытается настроиться на общение в первые пять минут, я уплывала в собственные мысли. Проблема у Тома была: ему довелось сломать лодыжку между съемками, и он всё ещё не слишком-то преуспел, восстанавливая подвижность ноги. Но гораздо хуже было его заметное при ближайшем рассмотрении эмоциональное выгорание. Впрочем, все эти детали я узнала сперва от партнёра по своему мозгоправческому бизнесу, порекомендовавшего меня руководству студии, а потом и от личного ассистента мистера Хиддлстона, который привёз мне бумаги на подпись. Всё как всегда: строжайшая конфиденциальность, врачебная тайна, никакой фото и видеосъемки — мне с трудом удалось отстоять своё право записывать сессии на диктофон, поскольку мне вполне логично предстояло работать с услышанным не только во время сеансов. Сказать по правде, я не думала, что мне придётся с этим возиться, но чем больше я погружалась в случай Тома, тем меньше у меня оставалось сил и времени на то, чтобы заниматься другими пациентами. Я отменяла сеансы и передавала Дэйву своих клиентов, не делая ни для кого исключений. Моя неделя с воскресенья по пятницу наполнялась угрюмым тяжеловесным ожиданием субботы, в которое то и дело вклинивались обрывки фраз, надиктованных ровным и таким чётким баритоном. «Иногда мне кажется, что во мне не осталось ничего человеческого. И если я вдруг решусь раскроить себе грудь, то увижу искрящие провода там, внутри» «Я чувствую смертельную усталость. В какой-то момент я стал подозревать у себя страшную, смертельную болезнь… Я лежал в постели, думал о том, что, возможно, умру. И неотвратимость этой придуманной смерти буквально расплющивала меня» «Я улыбаюсь, но не радуюсь. Я смеюсь, но мне не смешно. Я шучу, но… Этот автоматизм пугает меня самого» «Мои чувства, мои эмоции… Они как стёртый от времени пенни. Я почти не различаю вкусов теперь, и мне кажется, что вкус жизни так же точно потерян для меня» К каждому из этих сомнительных тезисов прилагалось предельно страдальческое или отрешённое выражение лица. Мистер Хиддлстон был красив той классической красотой, которая больше идёт скульптуре, чем человеку: логично ведь, что восковое яблоко в разы привлекательнее того, что только что вынули из чулана. Чтобы хоть как-то разбираться в сдержанной мимике этого богом данного совершенного лица лучшей из британских пород, мне пришлось потратить уйму времени на просмотр не слишком любимых мной популярных фильмов. В конечном итоге, я забросила это занятие, чтобы не пойти на кухню за вином, дабы успокоить нервы. Он был по всему прав — жизни в нём было не так уж и много, хотя, объективных причин для упадка сил не было совершенно. Судя по запрошенным мной у его терапевта данным, его перелом сросся совершенно нормально, и ему бы поменьше лениться… «Мой врач советует мне бегать. Бегать по песку. То есть… Взять немного времени взаймы у продюсера… Хотя, о чём я — мой контракт ещё не подписан… В общем, поехать куда-то к морю и бегать. Трусцой. Мысль об этом заставляет меня холодным потом обливаться. Я едва поднимаю себя с постели, а вечером… Вечером она кажется мне такой холодной, будто я устроился на ночлег в склепе» «Мне тридцать шесть, но мне кажется, будто я стар как вся эта планета» «Я устал. Страшно устал. Устал ничего не чувствовать» Мои советы были так же просты и бесхитростны, как и рекомендации терапевта: проводить больше времени с друзьями и близкими, завести ещё одно домашнее животное и наполнить дни чем-то, что сложно считать привычным. Прыгнуть с тарзанки. Пойти заниматься каким-то новым видом спорта. Отправиться в путешествие, наконец… Том слушал и соглашался, слушал и кивал. Обещал, что попробует. И вот на прошлой сессии, я уже почти поверила в наш общий успех, видя в его руках какой-то яркий рекламный проспект. Хиддлстон угнездился на кушетке, привычные для меня пять минут со скрипом вдавливая в неё свой тощий зад, а потом поднял взгляд к потолку, неуловимо напоминая страдающего Спасителя, который вот-вот испустит дух. «Я собрался в путешествие, Бонни», — сказал он почти что жизнерадостно, но так фальшиво, что у меня заныли зубы. — «Вот… Солнечный Марокко, яркие краски Северной Африки, бла-бла-бла. Я почти решился, а потом всё отменил к чёртовой матери. Потому что вряд ли справлюсь с желанием сигануть вниз с палубы круизного лайнера». И вот он снова здесь, и я снова потрачу субботу, чтобы ничего не понять о том, как устроена его красивая голова. — Доброе утро, Том, — выдохнула я, наконец. И мне бы сесть в кресло, но я так и осталась стоять, глядя, как в свете позднего утра, так похожем на разбавленное водой молоко, Хиддлстон пытается овладеть собой. — Вы можете снять туфли, если именно в них — причина вашего дискомфорта. Помедлив, он потянулся к шнуркам и тут же отдёрнул руку. Окончательно перестав чувствовать себя профессионалом, я позволила себе стать участницей этого сомнительного действа, не сдержав почти что нервный смешок. Прикрыв на мгновение глаза, Том выпрямился. — Наверное, я действительно смешон, Бонни. Вы терпите меня уже девять недель, поэтому… Было бы куда удобнее перейти на «ты». Скажите мне, что думаете. Не стесняйтесь в выражениях — вы это выстрадали. — Бросьте, Том. Я здесь, чтобы помочь вам, — я не чувствовала неловкости. Напротив, у меня родилась абсолютно бредовая идея, лишённая всякого дидактического смысла. И я пыталась не пустить её в ход, как шальной козырь. Игрок я, признаться, не слишком-то опытный. — Ну, так помогите мне, Бонни, — тут же вернул мне мою любезность Хиддлстон, недвусмысленно кивая на собственные ботинки. — Вы же видите, что я даже в этом несостоятелен… Этот заряд долгоиграющей драмы предназначался для очередной серии тезисов, прослушивая которые дома я бы вновь покрывалась мурашками с головы до пят, буквально кожей ощущая несоответствие этого театрально-чёткого баритона и всего того, что им озвучено. Но с меня, пожалуй, было довольно роли пассивного слушателя: до сих пор толку от моих классических подходов было немного. Что мне оставалось? — Ваша апатия, Том, крайне заразительна, — поделилась я, послушно садясь на корточки подле его ног и с предельной осторожностью перехватывая ладонями его травмированную лодыжку и тут же спускаясь ниже. Его лёгкие теннисные туфли из мягкой замши были зашнурованы свободно, будто и здесь он вожжей не натягивал. Что ж… Тем проще они соскакивали с пяток. — Но безнадёжным вы мне не кажетесь. Его носки из смеси нейлона и хлопка были высокими и идеально, до полутона, совпадали с цветом его очередных в меру тесных брюк. Впрочем, касаться его кожи в мои планы не входило. — Почему вдруг? — поинтересовался он без особого любопытства в голосе. — Мне не хуже вас известно, Бонни, что мы переводим ваше, да и моё время, вот уже девять недель. И если в первую нашу встречу вы были полны энтузиазма, то сейчас вы, должно быть, меня почти ненавидите. — Вовсе нет, Том. Расскажите лучше, что чувствуете вы. — Прямо сейчас? — он позволил мне пристроить его ступни на противоположный конец кушетки. Том будто бы и вовсе на меня не смотрел: его взгляд чуть затуманился, он почти машинально коснулся длинными тонкими пальцами подбородка. — Ваши руки на моих ногах. Это совсем не то же самое, что касания моего спортфизиолога, если честно. — Будоражит? — не удержалась я, чуть проходясь вверх и поглаживая его колени, которые Том тут же скрестил. — Не стану вам врать, Бонни… Волнующе, но самую малость. — Расслабьтесь, Том. И попытаемся ещё раз, ладно? Откиньтесь на спину, закройте глаза — не стоит так мучительно выискивать трещины в потолке… Вы платите мне серьёзные деньги, и я хотела бы помочь вам. Правда. — Из-за денег? — мягкий, как крафтовая бумага, вкрадчивый баритон. — Или так, профессионального интереса ради? Глядя на его чуть подрагивающие ресницы с пушистыми, чуть золотящимися кончиками, я усмехнулась. Честный, как ребёнок — не подсматривает. — Ради большого искусства, — отозвалась я так же точно шёпотом, садясь на краешек кушетки, но не касаясь даже одежды одеждой. — Знаете, Том… Вы в совершенно правы вот в чём — это были девять недель лета. Осталось ещё три, но перспектива провести их точно так не радует даже меня. — Это оттого, что моя апатия заразительна? — спросил он, не открывая глаз. — А ещё — оттого, мистер Хиддлстон, что вы меня вынуждаете раз за разом чувствовать беспомощность. — И только? — снова едва различимый шёпот, в котором я разобрала всё, даже лёгкое придыхание, но эмоций не уловила. — Ну, что вы, Том… — теоретически, я могла бы взять его за руку, но это было бы слишком похоже на шоковую терапию. Вместо этого я смотрела, как двигается его кадык, как медленно ходят желваки, отмечая, что до спокойствия ему далековато. — Ваш голос — это божественный инструмент, управляться с которым вы выучились мастерски. Мне даже немного жаль, что придётся уничтожить все записанные сессии. Даже говоря о собственной ангедонии или апатии, вы звучите магнетически, потому, признаться, я пообещала самой себе не смотреть тех роликов на Ютьюбе, где вы читаете Шекспира. — Жаль, Бонни. Я действительно неплохо его читаю. — Послушайте, Том… У меня и в мыслях не было сомневаться в силе вашего драматического таланта. Но здесь, на кушетке, вам не нужно — даже вредно — играть. Чтобы решить вашу проблему, мне нужны вы сами. Здесь и сейчас. Потому что никто, кроме вас самого, не сможет помочь мне в этом. Я не могу перейти на «ты» с тем, кого не знаю — а вас я не знаю, решительно. Не открывая глаз, Хиддлстон бледно улыбнулся, видимо, соглашаясь. — Я честно пытался, Бонни. Все эти девять недель. Но, видимо, так уж я устроен… Понимая, что мы ходим по кругу, я аккуратно перехватила его запястье поверх браслета наручных часов, ощущая упругое, похожее на пульс, биение стрелок в ладони. Этот маленький, но почти хулиганский в стенах этого кабинета, жест заставил Тома умолкнуть. — Вы — обычный живой человек, мистер Хиддлстон. Но вы слишком часто играете кого-то, кто совсем, ни разу не вы. Иногда — супергероя, насколько мне известно. Но вы ведь не супергерой? Вы — не хитроумный трикстер, правда? И этот чудесный костюм — он тоже вовсе не ваша история, Том. — Всё так, Бонни. Я никакой не супергерой… Случайно коснувшись тонкой полоски его теплой незагорелой кожи между металлом часов и манжетом светло-голубой рубашки, я не отдёрнула пальцев рефлекторно, но убрала их почти сразу же. Чтобы коснуться его тщательно приглаженных волос. — Что это на ваших волосах? Бриолин? Вы это всё серьёзно? То есть, ни шанса для ваших чудесных золотистых кудрей. Ох, Том! Вы просто изумительны в театре… — О, благодарю, — проговорил он едва слышно, но чётко по-прежнему. На бледных щеках вниз от висков вспыхнул лёгкий румянец. — …сверхпопулярны в кино и блистаете в свете, по мере надобности. Но здесь, Том… Здесь почти что больница, но вы с маниакальным упорством надеваете костюмные двойки, в которых вам слишком явно душно. Ослабьте галстук, ладно? Открыв глаза, Хиддлстон, вопреки моим ожиданиям, даже не попытался прервать этот явно новый для нас способ взаимодействия. Смерив меня спокойным взглядом, он молча потянулся к плоскому шёлковому узлу под воротничком рубашки, действительно чуть ослабляя его. Здесь и сейчас он был неузнаваемо податлив: я пробежала глазами долгую дистанцию от его узкого выбритого подбородка до гульфика. Почти что. Потому что тут же, едва ли узнавая саму себя, сморгнула увиденное. Включаясь, снова глядя в лицо пациента и видя, как едва заметная улыбка трогает его тонкие губы. — Ладно, Бонни, — вклинился немного повеселевший, будто вдохнувший воздуха, Том в повисшую неловкую паузу, изящно выручая нас обоих. — Можно и мне вопрос? Ну, в порядке обратной связи, если хотите. — Конечно. Обратная связь — это всегда… — Тссс… — приложив палец к губам, он позволил улыбке стать чуть более заметной. — Вот вы, Бонни — вы ведь тоже меня обманываете. Я хотел бы видеть перед собой врача. Знаете, такого каноничного доктора со сдобным телом, здоровым румянцем и таким же точно скепсисом, быть может. Но раз за разом я вижу здесь женщину. Красивую женщину. Всякий раз на вас другая одежда, и вы ни разу ни в чём не повторились — даже в аксессуарах. И я бы польстил себе, если бы думал, что дело тут во мне: я — пациент, а вы — врач. Между нами — стена, Бонни. Которую и вы, и я отчаянно пытаемся перепрыгнуть, но, увы… — Том драматично закатил глаза и, наконец, рассмеялся. — Вы так же точно прячетесь от меня, что исключает доверие. Вам кажется, что на вас нет доспехов? Так вот же они, — протянув руку, он коснулся пуговиц моего жакета кончиками длинных незагорелых пальцев, спускаясь вниз, но не отводя задумчивого взгляда от моего лица. Я же надеялась, что выгляжу не слишком обескураженной. — Жакет, платье и, возможно, кружевное бельё. Униформа, ничего не говорящая мне о вас, Бонни. Быть может, и вам стоит… Ослабить галстук? — Звучит интересно, об этом я не подумала, — мне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Но я тут же пустилась в пространное мудрствование, полупрофессионально прячась за привычными вопросами. — Быть может, вы и правы, Том. Что именно вас отвлекает? Цепочка с кулоном? Она блестит? Или цвет костюма? — Хм… Скорее, мысль о белье. Есть оно или нет. Гладкое оно или кружевное… — Том говорил спокойно и тихо, и мне было не понять, издевается он или говорит серьёзно. — У меня хорошее актёрское воображение, Бонни. И оно уводит меня от моих проблем, заставляя скучающий мозг додумывать всякое… Возможно, в надежде почувствовать хотя бы стыд или что-то вроде того. Но, — он лукаво подмигнул мне, скрещивая руки на груди и будто сдавая назад после только что сказанного, — это ничуть не отменяет того, что вы со мной нечестны. Какая вы, Бонни? Та ли вы, кем кажетесь? Быть может, вам тоже немного душновато этих в ваших латах из джерси? И, о мой бог, я всё ещё терзаюсь той мыслью, с которой начал. Правда-правда. — Мистер Хиддлстон… — начала было я, но тут же осеклась, видя, как он улыбается. Улыбка эта была похожа на закатные отблески, просвечивающие сквозь живописную вязь оконной наледи — этакий почти бессильный, но впечатляюще красивый свет. Склонив голову на бок, он посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом — и тут же стушевался, отводя глаза. — Да, Бонни. Немного переборщил, каюсь. — Немного, — задумчиво повторила я, понимая, что успех этой вот импровизации надо бы закрепить. И, желательно, удержавшись в каком-то подобии терапевтических рамок, не навредив ни пациенту, ни моей, даже в моих собственных глазах пошатнувшейся, врачебной репутации. — Знаете, Том… Я всерьёз хотела, чтобы вы пришли через неделю — бог с ним, с летом, — но никем не притворяясь. Оставив этого вашего рафинированного дэнди дома. Не наигрывая. Но, выслушав вас, понимаю, что тоже немного переборщила. Ничего из этого не выйдет, потому что вы будете так же точно комкаться, даже если на вас будет ваша любимая пижама и очки. Вы же носите очки, правда? — Правда, — мягко согласился он. — У меня очки для чтения, Бонни. Вас забавляет мысль о том, как я еду через весь Лондон в старой пижаме? — Вовсе нет, смысл был не в том, чтобы заставить вас выглядеть глупо! — это звучало так, словно я поспешно оправдываюсь, и я рассмеялась, капитулируя окончательно. — Бросьте, вы же прекрасно поняли, в чём тут соль… — … и я даже согласен не прятаться за образ, Бонни. Только, давайте не будем тянуть до следующей недели, — бросив взгляд на часы, Хиддлстон продолжил, не давая мне и шанса возразить. — С этой субботой не всё кончено, если подумать. Я могу попробовать, если и вы не откажетесь быть собой, а не сугубо моим врачом. Иногда, — он шумно сглотнул, усмехаясь, — доверие куда важнее профессиональной хватки. — Никаких супергеройских костюмов? — И для вас тоже, Бонни. Это, пожалуй, главное условие. Никаких душных костюмов и кабинетов, только «ты, Том», если вы не хотите иметь дел с мистером Хиддлстоном. Хотя, признаться, он душка и всем нравится. Даже жаль, что вам — нет. Мне хотелось поправить его. Поспорить с тем, что мне не нравится его самопрезентация, потому что она мне нравилась и даже очень — Том всегда выглядел дружелюбным, хотя и немного усталым. Но работать с его вежливой маской продуктивно не представлялось возможным. Наверное, стоило сказать ему, но вместо этого я лихорадочно думала о том, что значит быть для него не врачом, но другом. И если суть явления была мне ясна, то визуальная сторона вопроса оставляла меня в интеллектуальной прострации… Попросту говоря, я понятия не имела, что мне нужно надеть. Но сказанное фирменным баритоном промежду прочим — «гладкое или кружевное» — крутилось в моей памяти.