День Сатурна

Подари мне тёплый дождь, сушёную лаванду и себя. Себя в первую очередь. Emery Allen

Мне показалось правильным отпустить Тома прежде, чем я собралась с духом уйти сама: совместное путешествие в лифте представлялось мне чем-то не слишком-то уместным, даже если принять во внимание тот факт, что мой пациент только что уговорил меня, фактически, нарушить профессиональную этику. Мысль об этом была запоздалой и заставила меня понервничать, потому я несколько раз складывала вещи в сумку и вынимала их снова, будто передумав уходить. Поняв, что мы не договорились ни о месте, ни о времени, я выдохнула — если не с разочарованием, то с облегчением. Значит, снова в субботу, снова здесь… Так и быть, постараюсь придумать что-то неформальное. Представлю, что мне нужно работать с ребёнком, а это — совсем другой уровень доверия. Выйдя за дверь, я заперла кабинет, уронила ключ в недра в очередной раз собранной сумки и смело шагнула в кабину лифта, планируя, как можно использовать бесталанную половину так внезапно освободившегося почти выходного дня. Охранник внизу привычно проводил меня долгим, почти что заинтересованным, но ленивым взглядом — так смотрят собаки, разморённые жарой. На улице по-прежнему барабанил дождь, а меня сегодня угораздило припарковаться на муниципальной надземной парковке парой кварталов выше. Несколько часов назад идея пройтись, вдыхая лёгкий туман и выдыхая остатки сумбурного сна, показалась мне привлекательной, а теперь предстояло платить по счетам. Толкнув тяжёлую, напоминающую цельный кусок мутного от времени хрусталя, дверь, я оказалась на улице. — Я почти отчаялся, — голос Тома раздался откуда-то слева, и я обернулась на звук, не успев выскочить из-под козырька крыльца. Действительно, Хиддлстон стоял чуть в стороне от входного портала, в полной безопасности, но всем своим видом показывая неудовольствие от соседства с падающей с неба водой. Он был одновременно похож на кота и на своего киношного Локи, и мне подумалось, что если у меня однажды появится кот, то он будет пренепременно рыжим. Рыжий, и откликающийся на кличку «Локи», да. — Простите? — уточнение прозвучало слегка нелепо, но заставило Тома отвлечься от созерцания дождевой завесы. Его взгляд, казалось, искрился от смеха, но губы были по-прежнему поджаты почти что трагично. — Мы не договорились о встрече, и я подумал, что подожду здесь. Но время шло, и мне стало казаться, что лучше было бы подождать на подземной парковке. — Вы совсем не боитесь папарацци здесь, в Лондоне? — привычно «выкнув» уже второй раз подряд, я прикусила язык, но было уже поздно, потому что Хиддлстон и заметил, и среагировал, на мгновение прикрывая глаза. — Мне кажется, я под надежной защитой, Бонни, — он указал на водяную завесу. — Или мне только кажется? — Ну, если вы… ты так считаешь, — согласившись с доводом, я не знала, что делать дальше. Впрочем, Том шагнул мне навстречу, потирая явно закоченевшие кисти. — Это не стоит внимания, — заверил он меня. — Правда-правда… Лето холодное, и вряд ли теперь есть желающие гоняться за мной, когда в городе есть люди и поинтереснее. Харди, Камбербэтч, Паттинсон, наконец. Стоит мне снять костюм, как я растворюсь в толпе лондонцев, и никто не будет знать, где меня искать, Бонни. — Мы не договорились о встрече, Том, — зачем-то повторила я, будто опасаясь, что мы так и простоим на крыльце до вечера, обмениваясь взглядами и играя в слова. — Поскольку уговор был о встрече без униформы, у вас так же точно есть все шансы не отличить меня от вашей собственной соседки по лестничной клетке. — О таком соседстве можно только мечтать, Бонни… — выдохнул он, и на его высоких скулах вновь проступил румянец. — Не пришлось бы таскаться на неэффективную терапию через весь город, правда? — взять эти пальцы в свои руки было чем-то вроде рефлекса. Теперь наши совершенно одинаково холодные руки тщетно пытались согреть и согреться одновременно. — Время и место, Том. Называй, раз уж это твоя идея насчёт не совсем потерянной субботы. — Неправда, по части терапии я не в претензии… Камден Таун, Бонни. В четыре часа пополудни, у тамошнего метро на Хай-стрит, если ты не имеешь ничего против прогулки и уличной еды. — Ты с ума сошёл, Том… — Быть может, — уклончиво ответил он, не отводя взгляда. — Тебя на сувениры разнесут тамошние туристы и зеваки… — Туристы? Бонни… Дождь сегодня тёплый, но они-то не в курсе. На то они и туристы. — Прямо на блошином рынке, Том… — Мы туда не пойдём, я обещаю, — заверил Хиддлстон. — Всё будет хорошо. Просто поверь: стоит мне ослабить галстук, меня никто не узнает. Это моя, пожалуй, единственная суперспособность. Кажется, его пальцы в моих ладонях стали чуть теплее. Поднеся их к губам, я выдохнула, понимая, что призрачное тепло дыхания улетучивается практически мгновенно, едва касаясь кожи. Взрослый золотой мальчик, стоящий так близко напротив, оставался предельно серьёзен даже теперь, когда вынудил меня спрыгнуть с постамента докторской важности. — Это всё выглядит одной большой авантюрой, и мне определённо влетит за то, что я в это ввязалась. Но мы же никому не расскажем, правда? — Нет, не расскажем. Кстати… У меня есть с собой зонт, если тебе нужно дойти до парковки, — добавил он действительно очень кстати, не отнимая у меня своих рук. — А если я возьму его сейчас и не приеду в Камден сегодня? Что тогда, Том? — мне хотелось уловить хотя бы тень коварства в его больших светлых глазах, цвет которых прямо сейчас напоминал цвет дождя, цвет лондонской воды, падающей из бесконечной, разверстой пропасти неба. Но взгляд мистера Хиддлстона оставался одновременно чистым и абсолютно непроницаемым. Так смотрят только дети. И, наверное, ангелы… — Тогда ты отдашь его мне в следующую субботу, Бонни. Когда я снова приеду в костюме, а ты будешь привычно «выкать» мне с порога и до конца сеанса. Пожалуй, если ты захочешь сказать мне «нет» — сделай именно так. Просто не приезжай, и Бог с ним, с зонтом на сегодня. Осторожно освободившись, он вынул из своей, предусмотрительно отставленной на парапет, сумки незатейливый тёмно-синий зонт с элегантной костяной ручкой. Вещь настолько неприметная, насколько стильная, сработанная в Японии лет тридцать тому назад. Мне смутно припомнился зонт моего отца, но чтобы сличить этих очевидно «братьев», мне пришлось бы слетать в Глазго, где уже давненько обосновалась основная часть семейства Форманов. Зонт был лёгким, но от него как-то весомо потяжелела рука… Нам следовало проститься, но дождь всё шёл, а мы всё ещё как-то даже слишком неловко стояли у крыльца по-субботнему пустого бизнес-центра. — Спасибо. А что насчёт… — вместо того, чтобы сказать крутившееся у меня на языка «твоего костюма», я смахнула с его плеча несуществующую пылинку. Проклиная себя за этот идиотский, совершенно банальный и на сто процентов говорящий жест. — Как же ты, Том? Тебе тоже нужно как-то добраться домой, не захлёбываясь. — Мне всего-то нужно спуститься на подземную парковку, Бонни, — коротко улыбнувшись, он тут же посерьёзнел снова. — Пожалуйста… Помни о том, что я буду на месте в четыре. И что ты всё ещё мой доктор. Последний аргумент не был честно заигран, но именно он, как ни странно, заставил меня улыбнуться. Раскрыв зонт, я отважно шагнула в непогоду, надеясь, что не промочу туфли. Я не оборачивалась, но совершенно точно знала — Хиддлстон смотрит мне вслед. Это-то и было страннее всего. Вернувшись домой около полудня, я не находила себе места. Формально, я могла всё отменить: просто позвонить по имеющемуся у меня телефонному номеру ассистента мистера Хиддлстона и передать ему сообщение. Но мне не хотелось. Меня пугало не то, что мне действительно хотелось быть на Хай-стрит в четыре. Скорее, устрашающей была скорость, с которой я согласилась нарушить собственный профессиональный принцип не допускать слишком близкого контакта с пациентом. Напившись кофе, я попыталась успокоиться, понимая, что во мне не осталось решительно ничего от специалиста с десятилетним опытом: здесь и сейчас за столом сидела взволнованная женщина за тридцать. Сбивчивое сердцебиение, лёгкий тремор от переизбытка кофеина… Я пыталась проанализировать ситуацию, раз за разом задаваясь вопросом, зачем Тому нужна эта встреча и не находя на него ответа. В пользу искренности этого намерения свидетельствовал то и дело вспыхивавший на его бледных щеках румянец — лёгкий, едва заметный, цвета розового вина, подцвеченного закатным солнцем. Так что, отбросив ложные доводы собственной совести, вопящей о том, что не стоит идти на поводу у клиента, иначе можно потерять практику, я решила пойти. В конце-концов, я сама настаивала на том, чтобы увидеть его таким, какой он на самом деле есть — так зачем лишать себя этой возможности? Если Том согласился выйти из образа в обмен на то, чтобы я вышла из своего кабинета… Пусть так и будет. К тому же, практика не была пределом моих мечтаний — иначе стало бы моё воображение уносить меня на старый маяк раз за разом? Всё к лучшему, и это ли не знак, что пора начать воспринимать себя не слишком серьёзно, одновременно, перестав жить на черновик, как бы противоречиво это ни звучало. Быть может, эта суббота и правда может быть спасена. Идея вызвать такси казалась мне максимально благоразумной: расслабление в нашем со всех сторон цивилизованном обществе прочно ассоциировалось с отсутствием каких-либо ограничений, а мысли о припаркованной бог весть где машине лично меня буквально стреноживают. Общественный транспорт был будто бы частью самой идеи отказаться от всего напускного: надо признать, что езда на собственном авто в Лондоне, скорее, фактор проблематичности, чем залог комфорта. В любом случае, мне хотелось думать о чём угодно, кроме моей, предположительно, разбираемой на запчасти предприимчивыми ямайцами, тачки в подворотне… Сев в такси, я предпочла не думать о том, как всё пройдёт, поскольку всегда верила в почти мистическую силу второго, а не первого, взгляда. На второй взгляд Том показался мне хорошим человеком, а это в наши дни куда более ценно, чем «очаровательность» и «сексуальность». Он был потрясающе ладно скроен и достаточно крепко сшит: мне всего-то оставалось заправить пару выбившихся из шва ниточек. Сложно признаться, но я побаивалась современных мужчин — не понимая, чего от них ждать, раз за разом сталкиваясь с их нелепой инфантильностью, непробиваемым эгоизмом и ощущая собственную беспомощность, несмотря на, казалось бы, имеющийся навык разбираться в людях. Мистер Хиддлстон же производил впечатление человека взрослого и цельного, хотя и немного запутавшегося в собственной жизни: ему будто бы недоставало стимула, ключевого импульса… Красивый, умный, но загнанный, он напоминал искусный механизм, у которого вот-вот кончится завод. Это именно тот случай, когда успешный, казалось бы, человек может внезапно покончить с собой — и это будет абсолютной неожиданностью для всех, кто его окружает. Да, быть может, спустя какое-то время после трагического финала, близкие и далёкие вспомнят какие-то едва заметные знаки, пунктирные отметки грядущего несчастья, которые не были узнаны ими тогда, за пару шагов до черты… Люди такого склада до самого края говорят загадками, строят планы, обещают, что всё будет хорошо. Крайне важно успеть заметить роковую подсказку — чуть надтреснутый голос, грустный взгляд без веских причин для печали… Тотальную неуверенность. Улыбку умирающего, который просто не хочет кого-либо беспокоить и тихо идёт ко дну. Красивый, умный, но загнанный. Даже если этот случай будет последним в моей практике, не приехать я не могу, Том. Его зонт лежал у меня на коленях. *** Мистеру Хиддлстону пришлось прождать меня около получаса, и дело тут было отнюдь не в лондонском субботнем трафике — я вышла из такси раньше, чем оказалась на месте, чтобы пройти квартал пешком, впуская влажный воздух в волосы и мысли. Появившееся к вечеру солнце переливалось на скатах невысоких крыш, и я банально засмотрелась — мы с солнцем не виделись уже достаточно долго, а лето стремительно катилось к концу. В начале улицы было действительно много народу, и мне пришлось повертеть головой, чтобы увидеть Тома: я пару раз прошла чуть ниже того места, где он устроился, попросту его не заметив. Нашарив его взглядом, я испытала что-то вроде смятения — он смотрел прямо на меня и улыбался, полыхая румянцем вдоль бледных щёк. Он мог бы махнуть рукой или окликнуть меня, но это означало бы выдать себя, разрушив хрупкую иллюзию инкогнито здесь, на запруженной людьми улице. Увидев эти глаза, я снова почувствовала себя девочкой на маяке — это странное, мало кому понятное ощущение защищённости… Не отводя глаз, я лавировала между снующими туристами и лондонцами, попутно разглядывая своего визави. Похоже, у нас почти одинаковые ветровки тёмно-синего цвета. Будто издеваясь над моей невнимательностью, солнце переливалось радугой прямо у портика, где стоял Томас. — Привет, — просто сказал он. — Это было забавно. — О чём ты? — тут же озадачилась я, но Хиддлстон почти шикнул на меня. — Я смотрел, как ты бродишь по улице. Пару раз даже сказал: «горячо». Шёпотом, разумеется, — его голос звучал приглушённо, и со стороны мы вряд ли привлекали внимание. Подумаешь, двое в ветровках, спрятавшиеся в тени одного из зданий: шепчущихся и не только парочек на этой пёстрой улице хватало всегда. — Я же говорил, что тебе меня не узнать, Бонни… Вместо ответа на эту подколку, я позволила себе прикоснуться к его волосам — чуть влажным, искрящимся и свободным от бриолина. Упругие завитки отливали бронзой, и на мгновение мне показалось, что этот дуохромный оттенок останется на моих пальцах, словно пыльца с крылышек мотылька. — Неправда. Я узнала тебя, как только увидела. Здесь… Людно, — проговорила я, наконец, понимая, что просто так стоять и молча ощупывать причёску Тома, как минимум, бестактно. Опустив взгляд, я благоразумно уставилась на обтягивающую его грудь серо-синюю футболку. Что-то непритязательно недорогое, вроде Токио Лондри, из разряда любимого, немного застиранного трикотажа. Прежний Том напоминал мне холодную яблочную газировку — он был приятным, но колким, хотя и ощутимо старался понравиться всем, от мала до велика. Том теперешний был уютным, и мне почти хотелось принюхаться, чтобы уловить запах, идущий из-за мягкой даже с виду резинки горловины. — О да, здесь людно. А ты отважилась бы встретиться с почти незнакомцем в уединённом месте? — поинтересовался Хиддлстон. Я честно собиралась ответить, но не успела: он мягко притянул меня к себе, чуть прикрывая плечом от внезапно выскочившего из толпы прохожего, готового, казалось, снести на своём пути всё, включая грибок пожарного гидранта. Он отпустил меня почти сразу, но пары секунд, которые я провела, уткнувшись носом в его шею, мне хватило. Он пах чем-то неуловимо знакомым, с поправкой на едва различимый винтажно-шипровый шлейф. И я бы вдыхала этот запах ещё, до полной идентификации, но Том так же аккуратно и вежливо освободил меня от своих объятий, едва опасность столкновения миновала. Что это? Лаванда? Кажется, я сказала это вслух… — Слышишь её? Каждый раз, когда я выхожу из дома в дождь или около того, мои вещи пахнут вот так. Стариковская привычка держать на полках шкафа веточки лаванды… — Не припомню этого дивного эффекта, применительно к твоим костюмам, — поспешила я возразить, но Том только посмотрел на меня с лёгким укором. — Для парадных костюмов у меня есть отдельный шкаф, с которым мне не позволено вольничать. Традиционная двойная жизнь недосупергероя, коим вынужден быть современный джентльмен моего пошиба, Бонни… Он всё время звал меня по имени, говоря его с каким-то шероховатым придыханием, отчего у меня всякий раз перехватывало дыхание. Я же будто опасалась обратиться к нему напрямую так же точно, как боялась смотреть в его лицо, словно, отказавшись от костюма и кабинета, я перестала быть специалистом, способным ему помочь. Ты просил меня помнить о том, что я всё ещё тебе врач, Том. Но ты вызвал на встречу женщину, которая не может отвязаться от мыслей и ощущений, связанных с тобой, как с мужчиной. Поймав себя на ошибке, я попыталась её исправить. — Том, мне очень нравится твоя ироничная самокритика. Как и твоя порода, — добавила я, глядя ему прямо в глаза и чувствуя, как под ложечкой рождается невесомость, а остальные черты его лица будто отходят на второй план. — Порода? — эта самая ирония расцветала в его интонациях, будто этот неуклюжий комплимент его интеллекту и впрямь имел какое-то значение. — Как по мне, я тяну на фокстерьера — рыже-белого, такого, вертлявого кобеля. Максимум. В очередной раз уступая дорогу проходящим позади меня, я оказалась даже слишком близко, ныряя в тёплое облако выдоха, касаясь щекой трикотажной кромки и чувствуя заботливую ладонь Тома где-то между лопатками. — Твоя порода — рыцарь печального образа, Том. Редкий, ускользающей красоты, типаж, — проговорила я, вынужденно обращаясь, скорее, к его кадыку. — Это, пожалуй, самое очаровательное допущение, что я когда-либо слышал на свой счёт, но… Пускай будет, — согласился он так же точно негромко. — Стоял бы вот так до вечера, но обещал же тебе прогулку и уличную еду… — Солнце вас красит, мистер Хиддлстон, — я всё ещё не могла его видеть, но была уверена в том, что прямо сейчас его светлая кожа почти что переливается, принимая удивительный оттенок розового золота. — Это как раз тот случай, когда даже фаст-фуд на улице лучше, чем напряжённая беседа в душном кабинете. Солнце и лаванда… — И, возможно, очередной сеанс лондонского дождя, Бонни. — На этот случай у нас есть твой зонт, помнишь? Том… Кажется, мы уже шли вниз по улице, но первые пять минут я думала только о том, что и сама с превеликим удовольствием стояла бы с ним до вечера. Вот так, уткнувшись носом в его шею, представляя почти что закатное солнце, вдыхая лавандовый отзвук поверх и слушая бархатистые вибрации его баритона.