День Сатурна

У этой ночи есть всего два исхода. Мы либо будем запивать свои мысли поодиночке. Либо сделаем ночь особенной. Вспомнить заново (Rememory)

Из щедро предложенных мне трёх пинт я осилила только две, понимая, что привычный рецепт расслабления не работает. Пожалуй, впервые в жизни я чувствовала себя абсолютно по-дурацки: взрослый, состоявшийся и состоятельный, красивый мужчина выказывал мне своё расположение, а я, при всей взаимности, не чувствовала этого лёгкого, радостного возбуждения. Только что-то отдалённо похожее на угрызения совести. Или мне хотелось так думать, потому что это правильно? Хиддлстон сидел напротив и меланхолично жевал, я смотрела на него… Иногда мы обменивались репликами, но оба были будто бы придавлены тяжестью собственных откровений. В сущности, Том ничего не знал обо мне, равно как и я знала о нём только то, что умещалось в изящные гранки светских хроник. Интересно, что бы он сказал в ответ на этот аргумент? «Мы знакомы уже девять недель, Бонни». Наверняка… Я была недостаточно романтична, чтобы поверить в любовь с первого взгляда. Быть может, потому что сама не сталкивалась с подобным помрачением рассудка, а вот тех, кто пребывал в иллюзиях, видела достаточно — по работе и вне моей профессиональной компетенции. Люди чаще способны на преступления, чем на поступки. А чувства… Чувства — это гормональный коктейль с поправкой на богатое воображение. Правда? Куда могла вывернуть прихотливая тропинка этой странной истории, начавшейся в день Сатурна? Лицо напротив лучилось радостью, будто отрицая все мои мрачные домыслы. На впалых щеках Тома проступил румянец, и ему не хватало, разве что, короны, чтобы выглядеть триумфатором. Впрочем, я легко могла бы додумать её, вспомнив, как солнце вспыхивает в его волосах, щедро добавляя в них благородных медных отблесков. — Как думаешь, девять суббот — это достаточно? — спросила я вслух, понимая, что моя собственная мысль недозрела до полноценного вопроса. — Смотря, для чего, — отозвался Хиддлстон. — Например, сегодня мы благополучно перешли на «ты». Звучало так, будто он вполне способен притормозить сейчас, но его взгляд говорил об обратном. — Ты не мог бы сесть рядом со мной? Мне хотелось проверить — его, себя, время и место. Или, быть может, просто соответствовать темпу развивающихся событий. Где-то внутри меня теплилось незнакомое шершавое предчувствие… Без единого комментария он встал со своего места, аккуратно переставляя тяжёлый стул со своей стороны на мою. Для чистоты собственного эксперимента, я старалась не смотреть на него, сминая пальцами затвердевшую корочку от пиццы на толстом тесте. Важно всё, Том. Потому что второго шанса ни у меня, ни у тебя быть не может. Наши стулья встали вплотную. Внутри ёкнуло. Опустившись на свой, Хиддлстон накрыл мою почти что нервно пляшущую руку своей, отбирая у меня почти что сухарик и тут же отправляя его в рот. В этом коротком жесте было что-то по-детски забавное, и я не удержалась от улыбки. От того, чтобы потянуться и смахнуть крошки с его футболки, чувствуя, как его ладони ныряют ко мне под плед, заставляя меня податься вперёд и клюнуть носом, а затем и губами его шею. Девять суббот, чёрт подери… Я могла поклясться, что он улыбался мне в волосы прямо сейчас, пока его пальцы вычерчивают на моей спине натурально контуры Нила — от дельты и в самый юг. Он снова был уютным, удушающе приятным и безумно тёплым, несмотря на полное отсутствие той поразительной сдержанности, которая казалась мне неотъемлемой частью его характера. — Ты не боишься, что тебя в очередной раз поймают в объектив? — поинтересовалась я, опять зажмуриваясь и даже не пытаясь выпутаться из его достаточно крепких объятий. — Если нас засекут здесь, в таком виде, я точно лишусь практики… Но он только рассмеялся в ответ, прижимаясь теснее. Наверное, впервые за долгое время мне не хотелось сбежать на старый маяк, чтобы время пролетело незаметно. На каждом вдохе я ловила себя то на мысли, то на незнакомом мне ощущении… — Знаешь, чего боюсь? — выдал он, наконец, ослабляя хватку и заглядывая мне в лицо с этой своей улыбкой пряничного полумесяца. — Что ты исчезнешь. Скажешь, что тебе пора. Нужно выспаться перед рабочей неделей. Что угодно, чтобы сбежать. — А ты отпустишь? — поинтересовалась я, чувствуя, как к губам приливает кровь, но не в силах перестать улыбаться. Я ждала, что он скажет от лица Рыцаря печального образа. Или что возразит с этим своим пылом, незамеченным мной в нём раньше. Но он поцеловал меня — неожиданно и глубоко, так, будто сыграл сцену, которую репетировал как минимум девять раз. — Да я даже половину счёта тебе оплатить не позволю, Бонни… — доверительно сообщил он на выдохе. Признаться, о счёте я уже и думать забыла. Дождь заставил и без того не самое оживлённое ответвление Камден-стрит обезлюдеть: удивительно, но мы могли спокойно сидеть вот так, залипая в объятиях друг друга, не опасаясь появления соглядатаев. Один на двоих плед и общее, временами, дыхание — кажется, именно это можно было назвать идеальным свиданием. Как долго я не позволяла себе подобного? Десять лет? Или даже больше? Когда Хиддлстон был вот так близко, внутри моего личного пространства, мне было куда проще воспринимать его как человека без гремучей репутации звезды. В сущности, я с самого начала почти что внушила себе, что он для меня — кто угодно, но не популярный актёр. С такой установкой намного проще работать, да и сам он сделал решительно всё, чтобы казаться проще. Было ли это только игрой, чтобы мышеловка захлопнулась? Показав мне самого себя, он поймал меня на лучшую из возможных приманок. — А ты сам… Что ты сам собираешься делать с понедельника, мистер Хиддлстон? Спрятав лицо у него на груди, я чувствовала себя защищённой. Внезапно, маленькой. Той самой девочкой из моего собственного детства, забравшейся на маяк, сияющий светом на многие мили вперёд, посреди шумящего, разливающегося от края до края моря… И пусть меня искали почти двенадцать часов, прежде, чем обнаружили спящей, пусть мне до конца лета было запрещено покидать пределы родной усадьбы — я навсегда запомнила этот пронзительный момент счастья и переполненности светом. — Всё зависит от того, чем закончится суббота. — Предположительно, воскресеньем, — острота не особенно получилась, но мы оба рассмеялись — Угадаешь, почему я выбрал субботу? — его голос звучал серьёзно, и я не рискнула сверяться с выражением его лица. — Ты прикинул, что у меня выходной? Любишь ходить по гулким коридорам полупустых бизнес-центров? Понятия не имею, Том… Расскажи, если это важно. — Это день Сатурна. Самый романтичный день недели, на мой вкус — куда там пятнице, воспетой The Cure… Сейчас, сидя вот так, говорить было в разы проще, чем вести продуктивный диалог в кабинете или даже устроившись друг напротив друга. И мы говорили — о значимых мелочах и больших глупостях, будто забыв, что никто из нас так и не обозначил вслух туманную перспективу грядущего понедельника. Так, точно впереди нас ждало только бесконечное воскресенье. Говорили — и целовались. Я пыталась удержать в голове идею о том, что у него — ангедония или что-то около того, что подобные всплески радости для таких людей могут стать чем-то вроде наркотика. Мой умишко придумывал всё новые и новые версии диагноза, отметая и уточняя, добавляя деталей к образу и отминусовывая лишнее. Но всякий раз, когда наши губы встречались, мой рассудок словно помрачался, обнуляя все только что найденные доводы. Как бы там ни было, нам с этим вот рыжим нужно было притормозить. — Так что насчёт понедельника, Том? — вклинила я в один из, казалось бы, подходящих моментов, перехватывая его влажные губы ладонью и глядя в смеющиеся глаза. В подступающих пасмурных сумерках они, казалось, начинали искриться. — Это очень, очень важный вопрос, понимаешь? Убрав руку от его рта, я была готова уклониться от поцелуя, но Хиддлстон достойно принял брошенный мной вызов. — То есть, ты думаешь, что я просто устроил себе интрижку на выходные? Всего-то? — Это было бы оскорбительно, но от такого не умирают. — Ты провела бы со мной ещё и понедельник? — поинтересовался он прямо, чуть поджимая губы, будто заранее готовясь услышать отмазки и возражения. — Только честно скажи… — Всё зависит от того, чем закончится суббота, — зачем-то повторила я его собственный ответ, понимая, что примерно этого он и ждал от меня. — Я бы закончил её сообразно моему собственному плану. Тем более что пока что мы не отступили от него ни на шаг, — ответил он неожиданно серьёзно, делаясь грустным и сосредоточенным на пару долгих мгновений. Как будто кто-то немного пригасил его внутренний свет. — Было бы здорово, если бы ты согласилась просто прогуляться со мной. Не здесь, а чуть подальше от шумных улиц. Просто ты и я, держась за руки, дыша дождевой прохладой… А потом ты сама решишь, хочешь ли ты домой или ещё что-то насчёт воскресенья. — Ты хорошо знаешь этот район? — на согласие это было похоже мало, но это было именно оно. Хиддлстон кивнул, улыбаясь. — Могу с закрытыми глазами дойти отсюда и до зоопарка. Тайными тропами по заросшим жимолостью бульварам… Хочешь со мной? — Прозвучит странно, но не хочу отпускать тебя одного. В тебе есть что-то, что меня настораживает. — Скажи об этом сейчас, пока ещё не поздно, — тихо и как-то грустно сказал Том, поднимаясь со своего места и увлекая меня за собой, всё ещё закутанную в плед и силящуюся оторваться от своего полупрофессионального созерцания. — Ты способен причинить боль — главным образом, самому себе. И я не хотела бы оставлять тебя наедине с острыми краями твоей собственной жизни именно в эту субботу, Томас, — признаться в этом было куда легче, чем обозначить свою симпатию к нему. Посмотрев мне в лицо, он усмехнулся, склоняясь для того, чтобы коснуться моего лба губами. — Спасибо. Мостовые были залиты от тротуара до тротуара, всё ещё накрапывало и я почти что сразу промочила ноги, но это всё не имело значения: внутри меня зрело предчувствие чего-то важного. И едва ощутимое чувство, что я действительно сделала что-то важное, значимое для этого удивительного, красивого человека, сжимавшего мои пальцы прямо сейчас. Мне нравилась та мягкая сила, с которой он держал мою руку: наверное, именно так в детстве держишь нитку, на которой бьётся, пытаясь улететь в небо, воздушный шарик. Взрослые люди не любят признавать собственных ошибок и расписываться в планируемых глупостях. Именно поэтому я так хотела узнать о планах на понедельник. Ведь только тот, у кого они имеются, не соберётся покончить со всем, не дожидаясь окончания уикэнда. Например, выбрав для этого день Сатурна — день, когда самая чёрная меланхолия разрешена любой из европейских традиций. — У меня не очень-то много поводов для радости, — сообщил Хиддлстон, словно почувствовав подходящий для начала нашей импровизированной сессии момент. — По крайней мере, теперь. Достаточно жёсткие требования менеджмента, согласно которым, раз в энное количество лет мне приходится изображать всемогущего трикстера. Недавний пиар-роман, который мне не припомнил только ленивый. Лёгкая репертуарная неопределённость… — В смысле? — если мы договорились о простом разговоре, то пускай это будет простой разговор. Тем более что с недавних пор мне расхотелось изображать доктора на выгуле. — У меня сложилось, в некотором роде, дурацкое амплуа. Играть Локи из комиксов — прибыльно, но я, признаться, готовил себя к костюмной драме. К театру, если хочешь. Но теперь, чтобы напомнить о своём драматическом потенциале, мне придётся прыгнуть выше головы. — Для этого недостаточно одного твоего желания. Нужны предложения. — Именно. Возвращаясь к пиар-роману… Подобные отношения выхолащивают, Бонни. Как будто меня наняли играть двадцать четыре часа в сутки, позируя для камер. Подбирая одежду в пандан к костюму партнёрши. Плюс, рекламные контракты, когда приходится позировать в носках и трусах, совершенно точно зная, что именно эта серия снимков обязательно пойдёт в дамский глянец. И досужие сплетницы будут оценивать рельеф моего паха, закусывая пикантными подробностями уже упомянутых выше надуманных отношений с заморской певичкой. — Звучит и впрямь безрадостно, Том… — Мне хотелось чего-то настоящего. Я не слишком религиозен, но где-то там, наверху, меня услышали. Потому что, как бы я иначе встретил тебя? — Хорошего специалиста найти проще, чем кажется. — Бонни… — в его голосе отчётливо слышалась ирония. И теплота, от которой моё сердце билось чаще. — Позволишь и мне рассказать тебе кое-что? — не дожидаясь ответа, я начала, покуда Хиддлстон увлекал меня всё дальше от Камдэн-стрит. — Твоя апатия, твоя почти что ангедония — это от отсутствия воздуха. От слишком тесного костюма. На что угодно могу поспорить, что ты слишком часто оправдываешь ожидания: мамы, сестры, продюсера, партнеров по съемкам, широкой общественности и, тем более, пассии по пиар-роману. От тебя без ума даже твоя собака. И тебе действительно нужно что-то настоящее. Что-то, что будет только твоим и только для тебя. Кто-то, с кем тебе не нужно будет притворяться, если ты не в духе или если в пижаме комфортнее, чем в смокинге. Уверена, ты способен провести дождливый день дома, не причёсываясь, заказывая еду из китайского ресторана и пачкая простыни соусом. Возможно, тебе нужен кто-то, кто поддержит тебя и в этом. — А ты, Бонни? Ты любишь китайскую еду? — спросил он, будто бы между прочим, но тут же рассмеялся, когда я пихнула его локтем. — Честно, я всегда мечтал о женщине, с которой смогу читать одну книгу. К примеру, мы кладём эту чёртову новеллу на бачок в туалете. У неё — своя работа, а у меня все эти разъезды с гастролями и Комик Конами, но мы же читаем одну книгу! И можем говорить об этом, скажем, за ужином. Приятно, правда? — Я всегда хотела сделать книжную полку в туалете, — призналась я. — Вместо шкафчика с бытовой химией. Но у меня съёмное жильё, а домовладельцу вряд ли понравится подобное новшество. — Ты всегда будешь игнорировать мои провокационные вопросы, — констатировал Хиддлстон. — За сегодня это уже второй. — А какой был первым? — поинтересовалась я, понимая, что я совершенно не запоминаю дорогу. — Гладкое или кружевное? — напомнил он без обиняков. — Гладкое, Том. Я же, чёрт подери, на работе. И да, я люблю китайскую еду, особенно, лапшу в картонных коробках. В очередной раз припустивший дождь застал нас у очередного белого крыльца где-то на Сэйнт Марк Кресент. Буквально подхватив меня, Хиддлстон поставил меня под козырёк, тут же спускаясь вниз по крутым ступенькам. Через пару минут он вернулся — мокрый, но с сияющими глазами и букетом из нещадно обломанных цветов древовидного пиона багрового цвета. — Ты только что обнёс чью-то клумбу, подумать только… — приняв из его рук мокрый букет, я обняла его, чтобы прошептать «спасибо» почти что на ухо. Обхватив меня за талию, он спрятал лицо в моих волосах. — Сказать по правде, это моя клумба. Такой дождь… Может, ты останешься? — А у тебя найдётся лишняя пижама? — И я знаю номер, по которому можно заказать лучшую лапшу в королевстве… Я прекрасно знала, что останусь: чтобы любить его и позволить ему любить себя — не в порядке терапии, нет. Потому что он — мой маяк. А я — его радость и настоящий повод дожить до понедельника. Нам будет петь Тео Хатчкрафт из моего телефона, а потом мы вместе выберем книгу, которую будем читать. И пусть весь мир подождёт, пока мы смеёмся и целуемся в этом замке из лондонского дождя. Там, где каждый из нас сможет быть настоящим.