День Сатурна

Лил дождь, и мир растёкся на отражения в лужах. Нил Гейман. История с кладбищем

Мне казалось, что мы знакомы даже слишком давно: молчание с Томом было комфортным. Максимально. Те самые первые пять минут нам совершенно не моглось говорить, поскольку улица у пятачка метро была осязаемо шумной. Вместо нас говорили руки: Хиддлстон почти сразу предложил мне свой локоть в качестве опоры, и я предсказуемо за него ухватилась, стараясь не очень-то прижиматься к плечу Тома. Местами, нам приходилось двигаться против движения толпы, явно стремящейся к оставшемуся где-то позади Камденскому рынку или к пахнущему поджаренной куриной кожей KFC вверху улицы. Я понятия не имела, какие именно у Хиддлстона планы на эту прогулку, но более чем отчётливо понимала: поговорить по существу мы ещё успеем. Быть может, даже уплетая вкусную уличную еду… Неожиданно для меня самой, мысль о возможном ужине казалась мне крайне привлекательной, будто это и не я часом раньше заливала крепким кофе почти что тошнотворное волнение. Стоило ли так переживать, если в этом мягком и тёплом облаке простого присутствия знакомого незнакомца мне было комфортно, как в собственном кашемировом свитере? — Я очень рад, что ты решилась приехать, Бонни, — сказал Том достаточно тихо. И тут же добавил куда пободрее. — Как тебе идея выпить чаю вот прямо сейчас? — Это потому, что дело к пяти? — попыталась пошутить я в ответ, попутно отмечая для себя, что на левом запястье Тома уже нет дорогущего хронометра. — Идея отличная… — Скажем, чай латте со специями, если уж мы не можем вот так, запросто, зависнуть где-нибудь выше по течению улицы под пёстрыми шатрами марокканского заведения. Молоко и специи греют, а мой новообретённый барометр недвусмысленно намекает мне, что дождь где-то близко. — Голень тебя, всё же, беспокоит? — я мгновенно догадалась, о чём речь, и мне стало немного неловко: если у Хиддлстона всё ещё болит нога, таскать его пешим строем почти что бесчеловечно. — Не при ходьбе, — его тон был предупредительным, будто он хотел, в первую очередь, меня успокоить. — Я не чувствую в ней полной уверенности, но дело тут не в боли. Но метеочувствительность после перелома присутствует. Моим словам по части погоды можно верить. — А сказанному по другим поводам? — не удержалась я. Хмыкнув, Том притянул меня чуть ближе. — Я стараюсь не врать, если ты об этом. Лицедей — это не обязательно профессиональный лжец. Хотя, признаться, смежные специальности… — Это была неуклюжая шутка, прости. — У всего есть причины, даже у неуклюжих шуток. Значит, я это заслужил, не извиняйся. За чаем мы зашли в «Старбакс» на первом же перекрёстке, что немало меня удивило. Первым порывом было напомнить мистеру Хиддлстону о том, что внутри куча народу. Вторым — предложить свои услуги: меня-то никто не узнает, и я вполне могу заказать два стакана чая, пока он подышит относительно свежим воздухом снаружи. — Том, быть может… — начала было я, но он уже открывал передо мной дверь, недвусмысленно давая понять, что собирается войти следом. — Всё в порядке, Бонни. Сказать по правде, я планировал посетить местный мужской клуб, так что тебе придётся забрать заказ. Всё по-честному, — сказал он, оставляя меня за крайним столиком. — Чай латте, верно? Ну, как с этим поспоришь? К тому же, я поймала себя на том, что почти бессмысленно улыбаюсь, кивая в ответ. Склонившись над стойкой баристы, он сделал заказ, сопровождая сказанное мягкой, почти незаметной улыбкой, после чего расплатился и, бросив короткий взгляд в мою сторону, исчез за поворотом. «Мужской клуб»… Изящный эвфемизм, вполне в его духе. Впрочем, забрать заказ у меня не получилось: отряхивающийся Том вернулся так же быстро, как и ушёл, стоило только баристе назвать наши имена. Уже выйдя на улицу и снова, на этот раз, без особого приглашения, повисая на его локте, я разглядела надпись на фирменном стакане Хиддлстона. «Локи» — Ты тоже это заметила? — выдохнул он, бледно улыбаясь. — Видишь, я регулярно заслуживаю неуклюжий юмор. Видимо, дело-таки во мне. Мне хотелось сказать что-то беспафосное, вроде: «это ещё ничего, тебя узнали и пощадили», но в моей голове билась мысль о том, что неплохо бы и мне его пощадить. Поэтому я остановилась, заставив притормозить и его, и просто повернула стакан так, чтобы надпись упиралась в бок моего собственного, на котором красовалось моё никому не интересное имя. «Бонни» и едва выглядывающий из своего укрытия «Локи» смотрелись вместе вполне себе удобоваримо. — Так лучше? — поинтересовалась я, видя, что улыбка на лице моего визави проступила отчётливее. — Так спокойнее, — согласился он, притягивая меня ближе снова. Мы обосновались в сетевой пиццерии, пройдя ещё один перекрёсток и взяв влево против течения улицы. Том демонстративно повторил свой трюк с заказом, изобразив всё то же постное лицо без признаков возраста. Было забавно смотреть, как играет его актёрская натура: ни грамма лоска — просто мужчина средних лет, без характерных примет, решивший разнообразить вечер выходного дня фаст-фудом. Наморщив лоб и сжав губы почти в ниточку, он действительно был малоузнаваем. Мне подумалось о том, что вымученная улыбка, насильно удерживаемая на лице, обычно, действительно повышает настроение. А если ходить с такой вот гримасой грусти? Как быстро перехочется вставать по утрам? — Как тебе это удаётся? — начала я с низкого старта, едва он занял место напротив, с неудовольствием поглядывая на небо из-под красного навеса летней террасы. Несмотря на субботу, было малолюдно: то ли толпа стекалась в сторону Камденского рынка, и мы действительно поймали судьбу за хвост, то ли прихотливая погода Лондона отпугивала желающих посидеть на свежем воздухе. Пахло озоном, как будто после грозы. Или перед. Глядя на Хиддлстона, усаживающегося напротив и процветающего этой своей нервной улыбкой, я ни в чём не была уверена. — Что именно? — ответил он вопросом на вопрос. — Делать это твоё лицо… Маскировочное? Дежурное? Не знаю, как правильнее назвать. — Честно? Я просто представляю, что у меня болят зубы. — Это чревато, — поторопилась я предостеречь того, кто явно и без меня знал очевидное. Но Том был вежлив, а его выдержке, несмотря на напускную и почти горестную иронию, мог позавидовать даже удав. — Я в курсе. Иногда они действительно болят. Но, так или иначе, приём работает. Я заказал пиццу пепперони, скоро будет холодно. Мне было сугубо всё равно, что именно мы будем есть. И очень важно — всё то, о чём он мог рассказать мне сейчас, без диктофона и душных кабинетных стен. — Что насчёт пива? Он приподнял бровь, но это было единственным признаком лёгкого удивления. — Я бы выпил светлого. Но у меня была мысль спросить, не хочешь ли ты вина… — Я не люблю вино, Том. В самые чёрные дни все мои проблемы решают три пинты светлого пива. Сегодня суббота, так почему бы и нет? Во взгляде напротив появилось незнакомое мне выражение: беспородная помесь удивления, восхищения и ещё чего-то, что неуловимо меняло эти светлые глаза. Взгляд этот был тёплым, и мне от него стало почти жарко. — Бонни… — выдохнув в сторону, он повернулся снова, расцветая всё больше. — Мне кажется, или ты призналась мне в чём-то? — В любви к светлому? Так и есть. Уговор был превратиться в людей, не играющих роли, не так ли? Хиддлстон снова метнулся внутрь заведения, возвратившись через десять минут максимум с четырьмя пинтами светлого лагера. И мне искренне хотелось верить, что три из них — не для меня, потому что это уже слишком. Слишком идеально. Полное попадание. Я упустила момент, когда превратилась из терапевта в соучастника, соболезнующего… А начиналось всё с того, что я не рискнула поставить диагноз человеку, удушливо краснеющем на каждом сеансе, судорожно подбирающему слова и пытающемуся сохранить статус кво. И вот теперь я вываливаю на него свои личные трудности. Ведь любовь к светлому — это не то, чем стоит хвастаться ни первому встречному, ни, тем более, собственному пациенту. Хотя, пациент ли он теперь? Быть может, если наша беседа выходит из вопросно-ответного русла, терапия становится чем-то взаимным? Наверное, я выглядела слишком задумчивой… Расставив жестянки с пивом, Том поставил локти на стол и уставился на меня, подпирая щеки ладонями. — Если честно, я себя сейчас ненавижу, Бонни. Ненавижу свою нерешительность. Свою мягкотелость. Своё дурацкое желание нравиться всем и вся, несмотря на текущее настроение. Я действительно обычный человек, который, признаться, в свои сильно за тридцать всерьёз опасается, что серьёзная… — он взял паузу, и я почти почувствовала, что вот прямо сейчас начнётся очередной сеанс лондонского дождя. — Серьёзная и очень красивая молодая женщина откажется пойти со мной на свидание. — То есть, ты хочешь поговорить о проблемах самопрезентации? — как-то глупо поинтересовалась я. Капли дождя застучали по красному брезенту. Чуть склонив кудрявую голову, Хиддлстон улыбался мне почти что в полную силу. — Я хочу признание за признание, Бонни. Хочу признаться, что я, конечно, не самый беспроблемный мужчина в Лондоне, но… Мне пришлось стать твоим пациентом, чтобы вот так, запросто, посидеть с тобой в пиццерии субботним вечером. Эта блестящая идея пришла в мою голову на том самом приёме, а разыграть немного драмы для продюсера не составило большого труда… — Стоп, стоп… Мистер Хиддлстон! Ты пытаешься сказать мне, что всё это время я искала то, чего нет? Твоё эмоциональное выгорание, твои вымученные улыбки… — Не совсем, — ответ был уклончивым, но улыбка никуда не девалась. — Всякий раз, думая о том, что ничего у меня не выйдет, что и в этот раз я не решился, я чувствовал себя полным ничтожеством. Признаться, я действительно смущаюсь и теряюсь только тогда, когда задет глубоко… — Два признания в обмен на то, что я позволила себе честно сказать, что люблю выпить одинокими вечерами? — Три. Ты мне очень нравишься, Бонни. Запахи дождя и пиццы, которая была только в перспективе, дразнили моё обоняние, но есть расхотелось совершенно. — Не сошёл ли ты с ума, мистер Суперзвезда? — я чувствовала какое-то странное бессилие под его стремительно теплеющим взглядом. — А вот это — уже не моя территория. Сумасшедший я или нет — решать тебе. Как профессионалу. Ну, и как объекту моего сумасшествия. — В твоём распоряжении все… — я осеклась на полуслове, глядя, как он подаётся вперёд, застывая ровно за миг до потенциального столкновения наших лбов. — В моём распоряжении все леди, благопристойные дамы и шлюхи Её Величества, это точно. Но я влюбился, и вот я прошу о снисхождении, мисс Форман, — перейдя на вкрадчивый шёпот, он стал даже более напорист. От этого улыбающегося лица так и разило маскулинностью, которой для меня было слишком много прямо сейчас. Уютный Том будто бы выпустил когти. — Всего лишь… — Легко тебе сказать… Я сижу здесь, в Камдене, под очередным дождём, и понимаю, что ничего не понимаю, Том. — Я не играю. И даже не наигрываю. Как и обещал. Поэтому… — он вздохнул, обдавая меня тёплым дыханием, отчего у меня потянуло все жилы в средостении — сладко и мучительно долго. — Я пойду за пиццей, а ты подумай. Надеюсь, наша пепперони уже готова, а к моменту моего возвращения будет готов и твой ответ, Бонни. И помни о снисхождении к такому зануде, как я. Меньше всего мне хотелось уязвить его самолюбие. Дождь припустил так, что встал мутно-серой стеной между мной и городом. Сидеть здесь, под красным шатром пиццерии в одиночестве, точнее, в компании пива в жестянках и чуть отодвинутого стула напротив, мне было странно. Повернувшись к окну, я смотрела, как Том разговаривает с барменом, как берёт у него коробку с пиццей, разворачивается и подхватывает у самого выхода плед с высокой стопки. Для меня. Для меня… Прежде, чем сесть на своё место снова, он молча обернул мои плечи мягким, пахнущим химчисткой и совсем чуть-чуть — хлебными корочками, плюшем. Я настолько отвыкла от заботы, от проявлений человеческих эмоций, которые не приходится выискивать по косвенным признакам, что мне казалось, будто я сплю. Вскрыв пивную жестянку, я окончательно распрощалась с образом рафинированной докторши — впрочем, она всегда сомневалась в собственной компетенции, раз за разом отправляясь на высокий маяк своего детства. Бонни, ну что ты делаешь? Что за неуклюжая попытка сбежать, заняв рот пивом, глотая слова, которые стоило бы сказать? Чего тебе стоит просто признаться в том, что вся эта невесть откуда взявшаяся симпатия взаимна? Что-то внутри меня сопротивлялось этому. Быть может, прошлый опыт схождений и расставаний не давал моей фантазии на тему «а что, если…» расправить крыльев, не то, что взлететь? В любом случае, ещё никогда лагер не казался мне настолько горьким. Отирая губы тыльной стороной ладони, я почти порадовалась, что сегодня предпочла обойтись без помады. Кто же думал, что это — свидание… Ты всё правильно сделал, Том. Ты очень тонко почувствовал момент. Предложи ты мне свидание, я отшила бы тебя там, в кабинете, отделанном тёмным деревом. Даже понимая, что от мысли о рандеву с тобой мой комплект гладкого — гладкого, а не кружевного, — белья становится пугающе тесным и невтемно влажным там, на самых югах. Отшила бы, потому что меня испугала бы перспектива сидеть в дорогом ресторане, ошибаясь в вилках и сомневаясь в платье, в себе, в актуальности своего макияжа и в серьёзности твоих намерений. Равно, как и перспектива оказаться в твоей постели, думая о том, что я недостаточно прекрасна для кинозвезды… А теперь ты не оставил мне выбора, убедительно обыграв меня на моём же поле. Показав, что ты нуждаешься в собеседнике больше, чем в профильном специалисте. И даже больше — показав, что ты умеешь быть настоящим. Неприлизанным. Сомневающимся. — То есть, — сглотнув горечь и понимая, что пиво натощак может сыграть со мной злую шутку, я улыбнулась немного нервной улыбкой. — Ты это всё серьёзно? Мне хотелось отпрыгнуть назад, за привычную формулу вежливости, снова начав ему «выкать», но я видела перед собой абсолютно открытого, почти незнакомого и беззащитно-симпатичного человека — и это удерживало меня от попыток ретироваться. Он отвернулся на пару мгновений, будто пытаясь увидеть что-то в плотной стене дождя. Потом шумно втянул носом холодный, мгновенно пропахший сыростью и расплавленным сыром, воздух. — Ты мне очень нравишься, — повторил он. — А я? Я тебе хоть сколько-нибудь нравлюсь, Бонни? Моя ладонь будто заледенела на пивной банке, я почти не чувствовала пальцев — отчасти, это было эмоциональное, мне ли не знать. Но заданный вопрос предполагал хоть какой-то ответ, и мне пришлось отставить пиво и хотя бы попытаться ответить. — Мне казалось, что ты нуждаешься в помощи, Том. Да, я знаю, что это не то, что ты хотел услышать, и ты не об этом спрашивал, но… — выдохнув, я будто осознала, что всё это время он продолжал смотреть на меня, разглядывая, водя глазами вверх и вниз. Води он ладонью по той же траектории, он гладил бы меня по щеке, соскальзывая на шею. Сглотнув, я продолжила. — Мне просто нужно с чего-то начать, правильно? — Продолжай, — согласился он с моими доводами. И тут же обезоружил совершенно невесомым, по-дружески милым предложением. — Пиццу будешь? Я кивнула. Я улыбнулась. Том отвёл взгляд. — Ещё сегодня утром мне казалось, а я, на минуточку, считаюсь сведущим специалистом, что ты ходишь по краю собственного эмоционального кризиса. Чтобы ты понимал… — я протянула было руку к куску пиццы, но притормозила. Усмехнувшись, Хиддлстон пододвинул ко мне коробку. — Спасибо. Чтобы ты понимал, это что-то вроде метафоры. — Ты о самоубийстве, Бонни? — его голос звучал буднично, но взгляд стал внимательным. — О нём. Ты испугал меня, Том. Поэтому я здесь. — Ммм… Звучит так, — он отвлёкся на поработать челюстями, но тут же включился обратно, облизывая губы и слишком явно обжигаясь расплавленным сыром, — будто тобой двигало сострадание. Высокое чувство… — Не совсем, мистер Хиддлстон. Мне было страшно тебя потерять. — Как пациента? — уточнил он, не меняя интонации. — Как актёра? — Как человека, — зафиналила я. — Живого. Настоящего. Признаться, я не была уверена, что увижу тебя настоящим настолько, как сейчас. — Таким образом, мы подходим к ответу на мой вопрос, Бонни. Нравится ли тебе тот, кого ты видишь сейчас? — Хиддлстон… Ты невыносим. — У меня не слишком-то много времени, если я гуляю на краю обрыва. Или мне стоит сделать вид, что я готов свалиться, чтобы ты не мучила меня? — теперь была его очередь вскрыть пиво и отступить за порог трезвости. Том продолжал шутить, но делал это с печальной иронией. Действительно, надо бы поторопиться. — Не стоит. Твой терапевт не одобрит подобные трюки, нога ведь всё ещё беспокоит тебя. — Ах, Бонни… Меня всё ещё беспокоят мои собственные фантазии. Одна из них ввинтилась в мою память ровно в тот момент, когда ты решила ощупать мою голень сегодня утром. И дай Бог мне отвязаться от неё в ближайшее время. — Эй, это запрещённый приём! — мне стоило бы возмутиться всерьёз, но мне было вкусно. Мне нравилось смотреть на него. И я понимала, что никуда не денусь. — Касаться меня там, где искушение коснуться в ответ слишком сильное — это тоже запрещённый приём. — Сильное, но не сильнее твоих моральных устоев, правда? Приложившись к своему пиву, он усмехнулся снова. — Неправда. Просто… Я нормально воспитан. Быть может, поэтому я и невыносим, как знать? Я понимала, что на вопрос не ответила. И Том понимал это не хуже меня. Мой собственный — жизненный, профессиональный, да какой угодно, — опыт подсказывал мне, что спрашивать в третий раз он не станет. От этого напряжение внутри меня почти что гудело, и это было симптомом ускользания момента. — Если ты всерьёз спрашиваешь… — выдала я, наконец, понимая, что безболезненно отступить никому из нас уже не удастся. — У меня к тебе смешанные чувства, Томас. — Поясни, — эта его реплика была похожа на выдох. Мне показалось, что он вот-вот потянется за сигаретами. Он снова ёрзал от беспокойства, хотя мы были отнюдь не в замкнутом пространстве. Наверное, и у меня вспотели бы ладони от волнения, если бы не спасительный холод пивной жестянки. — Это важно… — Я уже девять недель не могу отвязаться от мыслей о твоём случае. В данный момент у меня только один пациент — это ты. Можешь донести, куда надо, что я нарушила врачебную этику, потому что это действительно так. Ты напрягаешь меня, Том. Твоё появление в моём кабинете раз за разом заставляло меня сбегать — от тебя, от видимой неразрешимости твоей проблемы. Ты вздыхал и рассказывал мне о том, как разучился радоваться жизни, а я стояла и думала… Думала о себе. О том, что сама уже смутно помню, что значит радоваться по-настоящему. И пока ты настраивался на поговорить, я мысленно успокаивала себя, прокручивая в воображении мутные слайды детских воспоминаний. Чтобы успокоиться, да… Он смотрел на меня, чуть склонив голову — так, будто и впрямь заинтересовался услышанным. — Это ещё не всё, правда? — уточняющий вопрос был чем-то вроде приглашения продолжить мой сбивчивый монолог. — Тебе закурить не хочется? — спросила я о том, что подспудно не давало мне покоя. Сморгнув, Хиддлстон улыбнулся мне своей полупрозрачной улыбкой. Его фирменный знак серьёзности. — Очень. Но я воздержусь. — Ты явно знаешь толк в воздержании, Том, — не удержалась я, хотя острие этой саркастической подколки было направлено и на меня тоже. — Ты меня раздражаешь с первой минуты, что я тебя знаю. Но это высший сорт раздражения. Мне понравилась идея помочь тебе, потому что ты… Я не знаю, как объяснить! — моё пиво закончилось, едва успев начаться, но Том считал моё желание по почти что горестному всплеску рук. Уже через мгновение он открыл для меня вторую пинту. Наверное, даже будучи голой, я чувствовала бы себя более расслабленной… Чуть не обрезав кончик языка об острый край прорези, я вернула себе подобие самообладания одним длинным глотком лагера. Пожалуй, в самый раз, чтобы продолжить. — Потому что ты хороший, Хиддлстон. Такие, как ты, подбирают щенков с улицы. Подают нищим. Терпят выходки папарацци. Прилежно выполняют контракты, даже если они грубо вторгаются в личную жизнь. Ходят на светские рауты, вроде того, где мы познакомились. Делают всё правильно, даже в ущерб себе. А потом — ломаются, незаметно для окружающих. В тот день, когда ты поинтересовался, свободны ли у меня субботы, мне показалось, что я вижу в тебе трещину. Послышался тревожный звон в твоём бодром, вежливом голосе. — Это был живой человек, никогда не выглядывающий из-за глянцевой картинки, Бонни. — Именно так. Иначе я бы не согласилась! — Потому что я тебе не понравился, — констатировал он, откидываясь на спинку стула и пройдясь по мне взглядом сверху вниз. — Видишь, ничего не случилось. Всё в порядке. — Ты невыносим… Видимо, чтобы убедить тебя в действенности твоих мужских феромонов, мне следовало ещё тогда заняться с тобой сексом в уборной, — отставив пиво, я убрала руки под стол, зажимая коченеющие кисти между коленками. — Ты мне понравился. Но флиртовать с пациентом неправильно! Как большой мальчик, ты мог бы и догадаться. Снова подавшись вперёд, он нырнул руками под стол, отыскивая мои дрожащие пальцы и сжимая их в своих тёплых ладонях. Для этого ему пришлось почти что пристроить на стол подбородок, отчего выражение его лица стало совершенно обезоруживающим. — Спасибо. Мне крайне приятна мысль о том, что тебе пришлось стать плохой девочкой ради меня. «Ради». Это было крайне меткое слово. — Ты мне нравишься, Том. И если ты не оставишь своих попыток докопаться до сути этого явления, я окончательно останусь без права консультировать тебя, да и кого угодно ещё. — Мне жаль, Бонни. Потому что я всерьёз планирую продолжить… Тепло его рук возвращало мне то дивное ощущение уюта, которое возникло в самый первый момент нашей неформальной встречи, и которое почти улетучилось, едва начался этот неудобный разговор. Прямо сейчас, поверх всей этой ароматической какофонии из запаха прибитой пыли, озона, солидола, жареного сыра и подрумянившейся колбасы, хлебных корок и пивного солода мне отчётливо слышалась тонкая песня лаванды. — Ну, что с тобой делать? — я была готова взмолиться, так же точно, как он слишком явно был готов нырнуть под скатерть, чтобы оказаться с моей стороны стола. Слишком близко. Слишком быстро и слишком непривычно для меня. — Люби меня, — ответил он предельно просто, глядя мне прямо в глаза. — Или позволь мне любить тебя… И поешь уже чего-нибудь, кроме пива. Я кивнула и зажмурилась, понимая, что вечер ещё далеко не окончен. Что Хиддлстон во всём прав, и что любовь, пожалуй, лучшая терапия в его случае. Первейшее из лекарств, которое я могла бы ему предложить. Могла бы… Тогда почему мне так страшно хотя бы попробовать? Казалось, в этом замке из дождя величиной с Лондон остались только мы двое.