Страстное примирение

       - Слушай, не для протокола. Если ты вот такая вот глазастая и невооруженным взглядом сразу видишь мужика, что ж ты себе нормального-то не нашла? Зачем ты с таким крутила?        - Не для протокола. Скажи, а ты сама, много других видишь? У вас же вроде тут, ну, мужики-то, должны быть, такие прям... настоящие. И как у тебя с ними? Я же и баб тоже вижу: одна она или есть кто.        - Ну, знаешь, я - это отдельная история…        Дверь позади меня громко хлопнула, впуская в комнату разъяренную блондинку, которая тут же заполнила воздух цветочным ароматом духов и практически осязаемым напряжением. Не понимая, что происходит, я изумленно уставилась на Амелину, промчавшуюся к подозреваемой, а она, словно грозная фурия, нервно жестикулируя и зло сопя, начала четко и коротко отдавать приказы: «Откройте рот!», «Приложите руку!». Ее гнев и недовольство были такими ощутимыми, что не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что сейчас к ней лучше не лезть и не выяснять, почему она ведет себя так бесцеремонно.        Неужели опять проспорила Тихонову и ей пришлось идти в допросную вместо него? Или получила нагоняй от Рогозиной за свою нерасторопность? Но когда перед уходом она бросила на меня испепеляющий взгляд, я точно поняла, что ее ярость направлена на меня. Нахмурившись, я проводила ее взглядом, но уйти в свои мысли мне не позволила девушка, сидящая напротив.        - Теперь понятно, какая у тебя отдельная история, - улыбнулась она. - Все дело в этой блондинке? - она кивнула головой в сторону двери, за которой только что скрылась Амелина.        - Это так заметно? - с интересом посмотрев на подозреваемую, хмыкнула я, даже не пытаясь отпираться.        - Я же говорила, что разбираюсь не только в мужиках, но и в бабах. Мне показалось, что она готова была придушить меня на этот самом месте, - усмехнулась она. - Уверена, что вы не скучаете, оставаясь наедине.        Я ухмыльнулась, но промолчала. Назвать наши отношения с Амелиной скучными или спокойными не поворачивался язык, они скорее напоминали сидение на пороховой бочке, которая могла взлететь на воздух в любой момент. Что в принципе и произошло три дня назад, когда мы с ней разругались в пух и в прах. Я, конечно, понимала, что рано или поздно мы помиримся, но пока попыток к этому не предпринимала и ночевала исключительно у себя дома.        Взяв себя в руки, я вернулась к допросу, но понимая, что эта девчонка не причастна к смерти своего начальника, я отпустила ее. Сама же задержалась в допросной, прикидывая дальнейший план действий, и когда в голове выстроилась логическая цепочка, быстро вышла, едва не налетев на разъяренную Оксанку.        - Власова, ты совсем офонарела?! - она тут же набросилась на меня. - Это что сейчас было? Я наблюдала за вами! - грозно выплевывала она слова. - Мне ты, значит, смеешь предъявлять претензии, а сама при этом флиртуешь с подозреваемой?! - голосила она.        Меня почему-то развеселила ее истерика и вместо того, чтобы защищаться или оправдываться, я решила действовать иначе.        - Ну, если мне не изменяет память, мы с тобой расстались, - я приподняла левую руку и демонстративно посмотрела на часы, после чего хмыкнув, выдала: - Шестьдесят пять часов назад. И потом, я не изменяю себе. Это тебя носит с баб на мужиков и обратно, а мне все еще нравятся девушки, - я самодовольно посмотрела на нее, заметив, как ее лицо исказилось гримасой ярости. Ее правая рука резко взметнулась вверх, но замерла в воздухе, не достигнув моего лица.        Моя реакция подвела меня, я схватилась за запястье, когда девушка сама одернула себя и уже остановилась. Я изумленно уставилась на раздраженно-сопящую Оксанку, впав в ступор от ее желания отвесить мне оплеуху. Ладно, хоть одумалась в последнюю секунду, и на том спасибо!        Амелина стала вырываться, тем самым возвращая меня в реальность. В голове пронеслись ее слова и несостоявшаяся пощечина, которые пробудили во мне успевшую задремать злость и ярость. К ним добавилась ядовитая ревность и непонимание упертостью этой безмозглой блондинки. Все вместе привело меня в настоящее бешенство, и, быстро оглядевшись по сторонам и поняв, что нас никто не видит, я схватила Амелину и практически затолкала ее в комнату, из которой обычно наблюдают за допросом. Громко хлопнув дверью, я ее тут же закрыла на защелку, хотя на кой черт она тут находится, я никогда не понимала, но в данный момент она пришлась весьма кстати. Поспешно опустив жалюзи на окнах, я развернулась к Оксане и стала медленно наступать на нее.        Она, недоумевая, пятилась назад, но места здесь было слишком мало, и она практически сразу же уперлась бедрами в выпирающий из стены столик. Я подошла к ней вплотную, и грубо обвив ее руками, практически вдавила девушку в себя. Она поморщилась от столь крепких объятий, но вырываться не стала, а я в тот же миг впилась ей в губы жестоким поцелуем, вынуждая отвечать мне.        Конечно, она не ожидала, что я могу повести себя так. Оксана привыкла, что на работе мы сохраняем дистанцию и не обжимаемся в каждом углу, едва представится такая возможность. Но сегодня все было иначе. Я слишком хорошо помнила причину, по которой мы поругались, и до сих пор отчетливо видела перед глазами эту заливисто смеющуюся идиотку в объятиях Тихонова. Стоило вспомнить это, как ярость полностью овладела мною и больше ни о чем не думая и желая как следует проучить Амелину, я бесцеремонно стала лапать ее, так как мои прикосновения нельзя было назвать лаской.        Я намеренно кусала ее губы сильнее, чем того требовали любовные игры, специально сжимала ее талию так, что она возмущенно вскрикивала и грубо, словно деревенский мужик, которому не терпелось овладеть попавшей к нему в руки красоткой, мяла ее грудь.        Расстегнув верхнюю пуговицу на ее блузке, я дернула ее, и остальные пуговки тут же поддались мне, легко выпрыгивая из оставшихся петель. Рубашка распахнулась, продемонстрировав мне плоский живот и темно-синий кружевной бюстгальтер. Мои ладони тут же скользнули к ее обнаженной спине. Я сильнее притянула девушку к себе, а губы, оставляя влажные и горячие следы, прошлись от ее подбородка к груди, намеренно оставляя чуть ниже ключицы сильный укус, который вскоре должен был превратиться в настоящий засос. Когда Оксанка поняла, что я пытаюсь сделать, она постаралась оттолкнуть меня от себя, но я не позволила ей этого совершить. Нахально ухмыльнувшись, я взглянула ей в лицо и, заметив ее злость, вновь опустила взгляд.        «Будет знать, как носить откровенные наряды! Может быть, это хоть на время вынудит ее одеваться более прилично».        Если она думала, что я на этом остановлюсь, то она глубоко заблуждалась. Я добралась до ее груди и намеренно сильно прикусила сосок, тут же услышав ее вскрик. Ее пальцы вцепились мне в плечи и как следует сдавили их: она боролась с собой, не зная, что делать – оттолкнуть меня или прижать к себе еще ближе. Но от нее сейчас ничего не зависело, я знала, что последует дальше и не собиралась менять своих планов.        Мои руки проскользили по ее телу вниз, доходя до краев юбки, и тут же нырнули под нее. Она хоть и была достаточно короткой и позволяла добраться до нужного мне места, я решила, что она мне все равно мешает, поэтому задрала ее вверх. Моя левая ладонь тут же расположилась на ее ягодицах, а правая скользнула по ее трусикам, правда назвать данной частью белья, те две полоски, что были на ней, совсем не представлялось возможным. До сих пор не понимала, как она может в таком ходить! Без труда отодвинув тонкое кружево в сторону, я провела пальцами по ее трепещущей плоти, сорвав тихий всхлип с губ Амелиной, и самодовольно улыбнувшись, надавила на вход в ее лоно.        Она повисла у меня на шее, желая получить настоящий поцелуй, но меня такое положение вещей не устроило. Я вспомнила, что затеяла все это с одной целью: проучить ее, и сдаваться под ее стонами и поцелуями я совсем не собиралась. Поэтому резко отстранившись от нее и тяжело дыша, я прошлась взглядом по телу Оксаны, задержалась на ее лице и поняла, что все происходящее как следует заводит ее. Не замечая недовольства плескавшегося в моих глазах, она ждала продолжения, а я, прокрутив в голове план дальнейших действий, неожиданно развернула ее к себе спиной и, надавив ладонью между лопаток, вынудила нагнуться вперед. Она не стала сопротивляться и уперлась руками в стол перед собой.        Не знаю, что меня взбесило окончательно: ее беспрекословное повиновение, ее доверие или вот это вот развратное поведение. Но меня захлестнула такая злость, что я, абсолютно не церемонясь и не пытаясь сдержать себя, грубо, одним движением, ввела в нее два пальца, тут же почувствовав сопротивление ее тела. Она попыталась вырваться или хотя бы отстраниться от меня, но я крепко прижимала ее свободной рукой к себе, не позволяя этого сделать. С ее губ сорвался болезненный стон, она сжалась, внутренние мышцы сдавили мои пальцы внутри нее, не позволяя им двигаться.        Еще до того, как я это сделала, я понимала, что, несмотря на желание, она не была достаточно возбуждена и подобное проникновение причинит ей боль. Я отчетливо осознавала, что сейчас раню ее внутренние стенки, что царапаю ее ногтями, отметины от которых затем будут щипать и доставлять ей дискомфорт, но почему-то не могла заставить себя остановиться. Я пошевелила рукой и тут же услышала жалобный всхлип девушки. Она дернулась, пытаясь избавиться от моих пальцев, не понимая, что ей нужно расслабиться, чтобы позволить им безболезненно выскользнуть из нее, и тяжело простонала.        Только после этого я пришла в себя. Желание отыграться на Амелиной и как следует проучить ее, сделало меня бесчувственной и грубой стервой. Я никогда не позволяла себе быть жестокой, да и не хотела я этого никогда, оттого сейчас было еще больнее от своего поступка. Как я могла поддаться свой злости? Передо мной была ни какая-то девка, а любимая девушка. Она тихо постанывала от боли, а я в это время пыталась ублажить свое самолюбие. Она крепко сжимала стол, на который опиралась и немного дрожала, а я думала о том, что физической болью отыграюсь за боль душевную, хотя, по сути, отыгрываться было не за что. Я знала, что она мне не изменяет, знала, что любит, но при этом видеть, как она регулярно заигрывает или флиртует с Тихоновым, было просто невыносимо. Я понимала, что в этом и есть вся Оксанка, именно такую я ее и полюбила, но после очередных объятий с Ванькой, я не сдержалась и высказала ей все, что думаю о ее поведении. Я, конечно, могла оправдать себя тем, что мы в тот день упустили подозреваемого, что на меня наорала Рогозина, что другой подозреваемый почти поставил мне фингал под глаз. Но я знала, что виной всему была ревность, с которой я так долго боролась и которая все равно выбралась наружу, приводя к таким последствиям.        А сейчас, вместо того, чтобы попробовать как-то выбраться из сложившейся ситуации, я лишь усугубляю ее, издеваясь над Оксанкой. Заметив ее подрагивающие плечи, я поморщилась от презрения к самой себе.        «Что же я мучаю нас? А главное – зачем?».        Я осторожно и медленно высвободила свои пальцы, тут же услышав стон девушки, правда не смогла понять, что он означал: сожаление или облегчение. Аккуратно повернув ее к себе, я посмотрела ей в глаза, пытаясь понять, не вызвала ли я ненависти к себе подобным отношением, но в них плескалась обида и затаенное желание.