9х12

I wanna sleep next to you, and that’s all I wanna do right now

      Я смотрю на него.       Постоянно, если честно. Я наблюдаю за ним тайком, издалека или наоборот, когда мы репетируем совместные номера и находимся так близко к друг другу, что я — сорокалетний-то мужик! — иногда забываю текст. Он шутливо злится, мол, «Андрюх, ну ты чего, давай уже, соберись, будь мужиком-то», а я киваю и продолжаю наблюдать. Я изучил практически каждый чертов миллиметр этого красивого лица такого странно и непонятно как вообще существующего (с такой-то красотой) молодого парня.       Сам-то по себе он тоже немолодой уже, под сорок человеку, но для меня он, похоже, навсегда останется тем самым забавным мальчишкой с гитарой, только пришедшим из лесотехнической академии к нам в команду, но уже с таким энтузиазмом подыгрывающим нам на гитаре на репетициях, пишущим шутки вместе со всеми и, в общем, почти сразу ставшим неотъемлемой частью нашей команды, чьим капитаном я, к моему великому счастью, являюсь.       Я даже не знаю, когда и как я в него влюбился — может быть, в самом начале, или тогда, когда мы стали полноценным шоу; а может, и тогда, когда мы оба женились, и я осознал, что меня тянет не к Эле — которая была, между прочим, прекрасной женщиной — и готовила хорошо, и детей любила, и мозг просто так не начинала выносить, в общем, чудо, а не баба!       Совсем не к ней.       А к чертовому Славе Мясникову, голосу команды, причине большей части женщин ходить на наши концерты.       Вот, блять, тебе и Голубая Луна. Улетишь же сейчас.       Так, надо отвести взгляд от него, заметит еще.       Блин.       Он, черт возьми, идет ко мне.       смотривтекстипохренчтоонлежитвверхногамипростосмотри!       — Андрей, все хорошо?       Нет, черт тебя дери, я влюбился в мужика, в коллегу, а самое главное, что это ты!       — Да, Слав, я просто не выспался, не боись.       Ага, не выспался он. Когда ж тебе смелости хватит хоть намекнуть…       — А, ясно… Слушай, мы тут, короче, подумали, и решили вставить продолжение твоей бабки в номер, потом будет вот этот…       Он говорил и говорил, про какой-то опять измененный план концерта, про то, что мы на гастролях будем опять расселяться по другому, про то, что новую песню он еще не дописал, но скоро допишет… а мне оставалось только поддакивать и стараться не смотреть на него (но, черт, это не удавалось, потому что ты придвинулся еще ближе, так, что я чувствовал запах твоего парфюма).       -…в общем, мы решили сделать вот так. Андрей, ты уверен, что все нормально? У тебя глаза как стеклянные! — сказал он, с неподдельной тревогой глядя на меня. Черт возьми, остановись, я, кажется, сейчас взорвусь.       — А? Нет, все прекрасно. Пошли, нам еще репетировать пора, — эти слова прозвучали как-то устало. Даже слишком устало.       Он тронул мой лоб ладонью.       — У тебя, кажется, температура.       прекратипрекратипрекрати!       Он отодвинулся и огляделся, а я прикрыл глаза, чтобы хоть как-то успокоить скачущее по разным частям моего тела сердце. Вдруг что-то нежное, теплое и немного влажное тихонько коснулось моего лба, задержалось на несколько секунд и пропало.       Я вздохнул.       Не знаю, был этот вздох облегченным или наоборот, разочарованным.       Я ничего уже не знаю в этой жизни, даже о себе, не говоря уж о других.       Не открывая глаз, расслабившись после Славиного поцелуя (правильней сказать, тихой пытки), я откинулся подальше на спинку кресла.       — Да у тебя жар, Рожков! Ты чего тут, охренел сидеть на репетициях с температурой? Ты сегодня на машине или как?       — Жена с детьми на дачу уехали.       — Черт, Ражик, я тебя убью. Поедешь ко мне, моя к маме с детьми свалила на месяц.       Сердце неприятно екнуло. Одновременно с этим где-то в желудке как-будто разлили что-то теплое — вот он, твой мальчишка с гитарой, заботится о тебе, рыжая ты влюбленная бабка.       Он помог мне встать, дал опереться на свое плечо и мы пошли к машине. Как два пьяных друга. Хотя почему «как»? Оба дружим. Один пьян. От другого.       Когда мы приехали к нему домой, Славян усадил меня на диван, а сам побежал за Фервексом в ближайшую аптеку. Я хоть и не настолько больной, как себе выдумал Мясников, но в горле-то першит… да и шмыгаю носом я чаще, чем обычно.       В общем, повезло мне. Наверное.       Я уселся поудобнее и начал рассматривать комнату.       Уютно, приятно — так, как бывает в доме, где живет женщина. Хотя женщина не разбрасывает носки по дому, а, значит, это место где живут женщина с мужчиной. Логично.       На подоконнике стоит куча фотографий. Я придвигаюсь ближе, дабы рассмотреть их. Вот тут — Мясников с женой и детьми где-то в Тайланде — помню, он рассказывал, как они интересно съездили. На этой — Слава с женой около роддома, на выписке, стоят с двумя детьми в руках — у каждого по ребенку. Мило. Здесь — просто Славян с гитарой, стоящий на сцене и что-то поющий. Это с концерта «Пельменей», на соляках он не так одевается.       Я поймал себя на мысли, что знаю как он одевается на разные мероприятия, даже на те, на которых мы не вместе. В смысле, не выступаем! Так-то мы тоже не вместе, а жаль…       Мои раздумья о Славе в тишине прервал звук поворачивающихся ключей в замке. Зашел он.       — Привет, бабка! Как твое болезное ничего?       Я смеюсь и тут же заливаюсь кашлем.       — О-кей, я не смешу тебя, Андерсен, больной ты наш.       Он проходит на кухню, ставит чайник кипятиться, параллельно с этим доставая из пакета лекарства.       — Я так думаю, ты мыться не будешь, ты же болеешь, тебе не надо, — я киваю в ответ. — Значит, я тебе постелю на диване, ты же не против?       — Конечно я не против, что за вопросы? Думаешь, я бы стал с тобой спать? — сказал я, шутя и поигрывая бровями. В реальности я бы, конечно, поспал бы с ним в одной кровати, и поделал бы много чего еще, но увы. Мы живем в России, и у него есть жена, дети, да и у меня тоже.       Мясников крякнул и ухмыльнулся, продолжая колдовать над лекарствами.       Я решил хоть как-то завязать разговор.       — У тебя тут фотки на подоконнике красивые стоят, миленько.       Он поднял взгляд на меня и улыбнулся — так по своему, по-Мясниковски, с лучиками морщинок около глаз и теплым светом в этих самых глазах.       Прекрати со мной все это делать, а.       Наконец, он что-то закончил, и с довольным лицом дал мне кружку с чем-то горячим, приятно пахнущим малиновым вареньем и хорошим чаем.       — Спасибо, Слав.       — Обращайся.       Мы сидели рядом на диване, я — держа кружку с чаем в руках, Слава — упаковку носовых платков — вдруг пригодятся.       Было уже темно. Из окна светило дальним светом неоновых вывесок, уличного фонаря и, самую малость, немного — луны. Форточка была приоткрыта, и с улицы на нас дуло теплым летним ветерком. Он пах свежестью, летом и такой мягкой и нежной красотой городских парков и скверов. Хотелось, чтобы это длилось вечно — лето, чай с малиной и такой, кажется, родной и близкий Слава — руку протяни, и он тут.       Тут он заговорил.       — Слушай, а хочешь я тебе свой альбом старый покажу? Там фотографии красивые есть, девять на двена-адцать, — пропел он слова Аллегровой.       Я согласился, и через пару секунд на моих коленях лежал тяжелый старый фотоальбом, а Славян придвинулся поближе ко мне, чтобы было удобно перелистывать. Он начал рассказывать про историю каждой фотографии, которая попадалась мне на глаза. При этом он говорил про фотографии такие интересные вещи, что становилось ясно — это не просто картинки с людьми, это — кусочек Мясниковской жизни.       Иногда, кстати, попадались и фото со мной (ну и остальными Пельменями, но остальных я особо не замечал). На таких фото голос Славы становился немного более нежным: «а вот это мы с тобой, там…». Хотя, скорее всего я это просто выдумываю.       И вот так вот он говорил, говорил и говорил, рассказывая об отрывках своей жизни, а я слушал его и понимал, что мне до безумия интересно — как он жил, как он живет, как планирует жить. И я понимал — я влюбился. Окончательно. Бесповоротно.       Тут мой взгляд остановился на фотографии из какого-то лагеря. Мясников, стоящий с гитарой на большом пне, смотрящий снизу вверх на остальных людей, у кого я вижу только макушки, сидящих вокруг него и слушающих.       У меня захватило дух.       Конечно, везде, где есть Славян, есть красота, и мне нравятся все фото, которые он мне показывал, но, черт возьми, эта фотография заставила меня забыть как дышать.       Может, потому что там Слава.       Может, потому что он с гитарой.       Может, потому что у фото такая атмосфера — тепло, студенческие годы, посиделки у костра, уют…       А может, из-за всех трех «потому что».       Слава опять что-то начал рассказывать, но теперь я его не слушал. Опять. Как сегодня, на репетиции.       И тут мне захотелось забрать себе эту чертову фотографию.       Резко.       Спонтанно.       Просто захотелось.       Я запомнил страницу альбома, ее номер и остальные фото, и продолжил слушать Славку.       — Ой, все, я чего-то устал, да и завтра вставать рано. Я оставлю тут у тебя альбом?       Удача!       — Да, оставляй, если хочешь.       Он поднялся, ушел в спальню, чтобы забрать постельное белье, и отдал мне комплект. Затем ушел в спальню уже окончательно, бросив напоследок «спокойной ночи». Я ответил ему тем же.       Тихонько застелив диван, я аккуратно, чтобы не шуметь, достал альбом и вытащил фотографию. Я был в рубашке, и, чтобы не потерять, или еще страшнее, чтобы Мясников не заметил, положил фотографию во внутренний карман пиджака, висевшего на стуле рядом.       Удовлетворив своего внутреннего зверя-любителя Мясникова, я залез под одеяло и в скором времени заснул, убаюканный приятным запахом Славы и колыбелью из шумов города.