9х12

And I wanna come home to you But home is just a room full of my safest sounds

      Я открыл глаза.       Сначала, не поняв, где я нахожусь, я почему-то испугался. Потом, резко сев на кровати, я понял, что это не мой дом. Не моя квартира. Не моя постель.       Я испугался еще больше.       В голове промелькнула мысль об измене — и жене, и моим чувствам к Мясникову, но потом я увидел его и в голове все прояснилось.       Черт, да.       Я дома у Мясникова. Я лежу на его диване, укрытый его одеялом. Я весь пропах этим чертовым восхитительным Вячеславом. Ощущение, как-будто он въелся под кожу, распирает легкие изнутри, но, черт, я не чувствую боли, я чувствую только тепло, приятное, легкое, непонятно почему, но тепло.       Идиот!       Хватит тешить себя глупыми надеждами, Рожков! Он никогда тебя не полюбит, а ты, бабка-пидорас, так и будешь жить с нелюбимой женой, непонятно какой психикой и одиноко, по вечерам, сидя около окна, смотреть на фотографию Мясникова…       Фотография!       Черт, вспомнил, да!       Настроение немного улучшилось. И, очень кстати (а может, и некстати), прервав мои раздумья, из спальни вышел Слава.       Взъерошенный после сна, выглядевший настолько мило и по-домашнему в своих растянутых, потускневших тренировочных штанах и такой же старой, серой, в пятнах майке. Он вышел, зевая, и посмотрел сонными глазами на меня, и, похоже, почувствовал себя так же, как я, когда проснулся. Потом взгляд его прояснился, и, похоже, он вспомнил.       — Утро доброе, — он прошел на кухню и поставил чайник греться.       — Доброе, — ответил я, пытаясь не поплыть от одного только его вида.       — Как себя чувствуешь?       — Нормально, вроде бы. А ты?       — Я-то чего? Это ты у нас болезный. Ты что будешь? Кофе? Чай?       — Давай чай.       — Какой?       — А что, разные бывают?       — Черный, черный с бергамотом, черный с чабрецом, зеленый, зеленый с жасмином, фруктовый, фруктовый с шиповником, смесь четырех видов чая…       — Давай кофе, Слав, — улыбнулся я, а Слава в ответ хихикнул и полез за кофе в верхний ящик кухонного шкафчика. Поняв, что он стоит на самой верхней полке, Мясников тихо выругался и поставил табуретку, чтобы залезть на нее.       — Подстрахуй меня, Андрюх, — черт, зачем ты это делаешь?       — Ладно, — я подошел к нему и положил руки ему на бедра. Чувствовалось, что Мясников немного напрягся, но я списал это на то, что он напрягся, чтобы удержать равновесие на и так шатающейся табуретке.       Наконец, он закончил рыться в шкафчике и достал банку «Nescafe». Тут эта чертова ножка этой чертовой табуретки подломилась, и Мясников упал на меня.       Я задохнулся.       Мои губы оказались на его шее, прямо за ухом. Тела оказались настолько близко, что казалось, стали единым целым. Я тихонько вдыхал его запах, стараясь наполнить им всего себя — легкие, сердце; чтобы его запах, чтобы он сам оказался во мне, смешался с кровью в моих жилах, стал моей жизнью.       Хотя он и так есть моя жизнь.       — Ой, блять…       Слава, не вставай.       Он перевернулся. Его колено оказалось между моих ног, и теперь уже его дыхание опаляло мою шею. Что же ты со мной делаешь…       Он резко встал, отряхнулся и извинился. Быстро поставив банку на стол, он буркнул: «Сделай сам, ладно?» и побежал в ванную.       Я остался наедине со своими мыслями.       Чертов ты провокатор, Мясников!       Где-то через полчаса пришел Слава, весь взъерошенный и какой-то серьезный. Волосы были влажными и растрепанными. Перестань провоцировать меня, пожалуйста.       В неловком молчании мы позавтракали, собрались и поехали репетировать все так же, молча и стараясь не встречаться взглядами. Я не мог понять, почему его-то это задело, но я не стал спрашивать.       Всю репетицию он держался на расстоянии от меня, что меня насторожило. Я тоже, если честно, чувствовал себя гадко. Чертов Мясников. Я срывался на всех членов команды, которые пытались со мной контактировать, кроме Мясникова (который не горел желанием общаться). Ребята поглядывали на нас с удивленным взглядом — вроде бы только вчера были друзья друзьями, а тут? Кошка черная пробежала. Кто бы мог знать, что эта кошка — чертова банка кофе. Чертова банка кофе, помогшая мне потерять душевное равновесие.       Как же долго это длилось! Я никак не мог дождаться чертового окончания дня. Мне хотелось уйти, свалить подальше, потому что меня терзали изнутри мысли и чувства. Мне было тяжело воспринимать какие-либо обращения ко мне. На сценках со мной я часто забывал слова, и импровизации мне не удавались.       Когда этот чертов день начал подходить к концу, мы закончили репетировать. Я был эмоционально выжат, и все, кто присутствовал на репетиции, перестали меня трогать вообще, так как, похоже, было видно, что я похож на раздавленного гидравлическим прессом пластилинового человечка.       Наконец, я отправился домой. Еле отыскав ключи, я ввалился в квартиру, ставшую почему-то тусклой и такой неуютной. Все стало ужасно раздражать. Я в ярости кинул подушку на пол, не зная, куда выплеснуть свое раздражение. Раздеваясь, я раскидал все вещи по квартире. Была б тут Эля, она бы меня убила. Наверное.       Я зашел на кухню и достал из шкафа коньяк. Старый, коллекционный коньяк, который мы с женой берегли для особых случаев. Она иногда его добавляла в кофе — по чайной ложечке, я из-за этого делал вид, что злюсь. Было хорошо. В то время, когда моя увлеченность Мясниковым была не настолько обостренной. А что сейчас?       Черт вас всех дери.       Я не нашел стаканов. Плеснул просто в свою кружку и выпил. Крепкий. Обожгло горло. Задумался о Славе. Опять, черт возьми. Когда ж ты меня отпустишь…       Ну, или наоборот, притянешь поближе.       А то я умираю.       Медленно, но, черт возьми, верно.       Я опять вспомнил про его фотографию.       Достал, положил на стол и начал рассматривать. Как же он восхитителен…       Я плеснул еще. Побольше. Одним махом выпил все. Что со мной происходит-то… сижу, бухаю, все из-за того, что сегодня на меня упал мужик. Больной ты пидор, Рожков.       И что, что упал?       А я вот люблю его.       До потери пульса.       Так я и сидел, напиваясь в тишине. Заснул там же. За столом. В мыслях о Славке.