Я вернусь

— Вадик, может отменим концерт? — сидел Глеб рядом с Вадимом, который только отошёл от обморока и пил чай. — Да нет, зачем? Всё хорошо. — устало помотал головой Вадим. — Ты уверен? — Самойлов-младший взял брата за руку. — Ты плохо выглядишь, Вадик. — Ты сам понимаешь, почему. — прикрыл глаза Вадим. — Я понимаю, но, Вадик… Он не хотел бы, чтобы от нашей музыки тебе было плохо… — Молчи. — остановил брата Вадим. — Я не хочу об этом говорить. — Вадик… — Глеб обиженно отвёл глаза. — Я боюсь за тебя. Очень боюсь. — Да хватит уже за меня бояться. — возмущался Вад. — Ничего не случилось. Всё нормально. Перестань уже паниковать. — Да?! Перестань паниковать, ты говоришь? А ты не понимаешь, что мне тоже нелегко пришлось, да и сейчас всё более чем плохо, ты выглядишь, как живой мертвец, отключаешься чуть ли не каждый день. И я должен спокойно на это смотреть? Я даже не понимаю, в чём проблема. — Глеб резко встал с кровати и вышел в коридор. — И не обижайся потом. Я тоже имею право на свободу. — дверь громко захлопнулась.        — Имеет он право на свободу… Кто его в этой свободе обделяет? — сердито проговорил Вадим.        Сердце неприятно закололо. Вадим поморщился и закрыл глаза. Март 2001 года начался ужасно, хотя даже это слово здесь неприменимо. Братья почти не разговаривали с друг другом, только иногда созванивались, и вот Глеб пришёл к нему, и всё равно нормального разговора не получилось. На нервной почве Вадим ещё с весны отвратительно себя чувствовал, а в последнее время ему не давали жить мигрень и боли в сердце. Он понимал, что Глеб хочет всё только, как лучше. Но боль потери и траурное бремя не позволяли Самойлову-старшему наладить былые отношения с братом. Он боялся, что теперь всё пропадёт. Он знал, что Глеб не пишет стихи, а у самого него не получалось сочинить даже простейшей мелодии. Его терзало неприятнейшее предчувствие, что скоро им придётся хоронить своё же детище, и панихида не пройдёт спокойно.        Глеб не чувствовал себя лучше, чем брат. Он тяжело переживал потерю не просто друга, но и человека, который всегда мог поддержать его и дать хороший совет, или же просто выслушать, успокоив Самойлова. Глеб переживал за брата, который совсем не выходил из дома и, кажется, потерял всякий интерес к жизни, на любые вопросы он отвечал односложно или говорил, что совсем не хочет разговорить. Кожа брата была неестественно бледной, он обреченно улыбался и отвечал, что всё хорошо, когда Глеб спрашивал его о здоровье. Самойлов-младший не выдерживал всей обстановки и пытался запить своё и не только (по количеству употребляемого алкоголя) горе. Ночью он просыпался от кошмаров в холодном поту, а потом, судорожно вздрагивая, засыпал, сминая подушку. Утром он просыпался совершенно один и желал снова уснуть, лишь бы не чувствовать боли.        Глеб проходил целый день по улице, он думал об их с братом взаимоотношениях, о будущем группы. Он основательно решил поговорить с братом о его здоровье. Глеб жалел, что так грубо ответил брату, ведь сам понимал, что он мог бы просто не провоцировать его и не затрагивать такую больную для Вадима тему.        Вечерняя Москва успокаивала Глеба, свет фонарей настраивал на спокойствие и уют, но что-то мешало Самойлову насладиться этой атмосферой. Он продолжал быстро идти к дому брата, крутя в руках кассетный плеер. Что-то говорило Глебу, что он должен торопиться, что он может пропустить что-то важное. Неприятная горечь сжимала дыхание, и всё было уже неважно, хотелось быстрее прийти домой и убедиться, что с братом всё хорошо.        Глеб уже свернул в знакомый двор. В квартире на седьмом этаже горел свет, значит Вадим был дома. Подбежав к подъезду, Глеб поймал себя на мысли, что не помнит код. Он взволнованно пытался ввести цифры, но ничего не получалось, наконец дверь открылась, и Глеб влетел в помещение. Самойлов-младший по лестнице забежал на седьмой этаж и несколько раз позвонил в дверь, никто не ответил. Он позвонил ещё раз, и так он звонил несколько минут, но Вадим не хотел открывать.        Воображение Глеба нарисовало самые страшные варианты развития событий, и, нервно вздохнув, он слёзно проговорил: — Вадик…?